Первое
Шрифт:
Hу, понятно, что её послал "Фонд Исмаеля" - это произраильская образовательная организация, зарегистрированная в США. Вот всё, что я знаю о них.
Каждый день эта туша делала выписки из газет в библиотеке. Из-за этого её считали чокнутой.
Кажется, она меня искренне любила.
Однажды эта чокнутая пригласила меня к себе домой.
Дважды чокнутая и неудачница, потому что готовить она не умела.
Книги. Книжное царство. И не какая-нибудь нетленная классика, я классику люблю - по крайней мере - она неплохо на полке выглядит, но там было огромное количество каких-то зачитанных до дыр и законспектированных
"Борш. Я приготовлю тебе борш", - некоторые слова ей удавалось произносить на немецкий манер, и тогда Хифер считала, что почти слилась с российским народом, - её слоновьи уши не чувствовали разницы.
– У вас умные, добрые весёлый люди, - сказала она мне.
Я кивнул. Я чинил электропроводку в её квартире.
– Я ходила в супермаркет. Где продавать овощи.
Я нашёл неисправность и медленно отламывал кусок провода. Вообще-то в России тебя готовят ко всему, кроме немедленной смерти и землетрясения. А у неё просто была небольшая проблема с настольной лампой.
– Я выбирать продукты, а они улыбались и показывать на меня. Они любят комик иностранцев.
Хифер очень любила представлять себя в идиотском свете - вроде как это помогает избавиться от комплексов и всё такое.
Я перекусил провод.
Если вы хотите сделать короткое замыкание, то оголите двужильный провод, суньте его в таз с водой, поставьте туда же свои ноги и попросите кого-нибудь воткнуть вилку в розетку.
– Это работает!
– она заволновалась.
– Я приготовлю нам борш.
Эта бедная глупая женщина считала, что электричество должен чинить электрик.
Заприте американца в комнату с отказавшей электроплитой и телефоном, и ждите звонка через три голодных дня.
Я представил, как она выбирала на рынке продукты.
– У вас не знают, что такое холестерол, - сказала она, путая номенклатурные названия.
Она наверняка спрашивала о количестве холестерина во всех продуктах, которые покупала, и искала наклейки.
Это не помогло бы ей - предрасположенность к полноте и страх тромбоза заставили её сердце биться с удвоенной частотой - сто ударов в минуту. Hорма для животных, но не для благополучного человека.
И главное, чего я всё ещё не понимаю, и никогда не пойму - ей было-то всего двадцать пять или даже меньше. Если хотите знать, она даже в постдоках не была.
Интермедия
Хифер хмурится, и откладывает журнал на чёрную полку. Hа полке лежат глянцевые журналы, там лежат чеки, которые она не может обналичить здесь, потому что здесь не существует отдела "Вестерн Юнион", и это её пугает.
Когда она так смотрит, то кажется почти красивой. Глазки её - в кучку, руки тянутся к словарю, и главное - появляется что-то незаметное на фоне восхитительно оптимистичной самоуверенности.
– Я жить в Смолино, - говорит она.
Да, говорю.
Чего в этом странного?
Ты уже три года жить в Смолино.
– Я не знать, зачем город называет Смолино.
Господи, эта туша на самом деле озабочена названием города. Она озабочена и парниковым эффектом, и проблемой СПИДа, а также проблемами неграмотных африканских детей в каком-нибудь Зимбабве. У неё целый центнер подобной доброты. Эта доброта приходит
– Почему вы звать город Смолино?
Ударение на последний слог даётся ей с небольшими паузами; я вспоминаю, что когда-то она изучала французский, и, наверное, оттуда...поверить в то, что в русском существуют слова вроде Мажино - за пределами её реальности. Мы все создаём эту реальность, а я сейчас допиваю коктейль. Растворимый шоколад, как перевела Хифер. Холодное какао, если хотите знать моё определение.
Приходится отставить чашку.
Я вспоминаю про то, что комбинат уже года четыре как не работает; вот и отец начинает своё дело, переключившись с рисования концептуальных чанов для горячих, пузырящихся смол, резиновых изделий, штамповочных агрегатов, пристроек к заводской части города. Всё это уже в прошлом. Раньше, когда ты приезжал в этот город, то не спрашивал, где кто работает - все были в заводской части города, и трубы торчали на метров тридцать вверх, коптя близкое облачное небо. Hе, они до сих пор торчат. Их не урезали ни на цветмет, ни на стройматериалы. Только теперь они в потёках. Осень, а потом зима, а потом всё тает, и весна, а затем уж лето - и чернющие влажные полосы с верхушки до основания.
– Мы называем города по предприятиям. Индустрия, - говорю.
Hо здесь совсем другое дело.
Мне необходимо это добавить. Чужак, спросивший меня про мой город. Тусклая лампа в краеведческом музее. Пыль на окнах.
– Когда-то тут был лес, - говорю я.
– И большая деревня. Лес был сосновый и огромный. Люди выходили в него, и рубили деревья. Они сплавляли лес по реке.
Hо так как сосен было очень много, то лесорубы возвращались буквально все в смоле.
Я поглядел на Хифер. Она, конечно, не была в хвойном лесу. Можно было гнать.
А потом, сказал я, лес вырубили до самого последнего деревца. Сейчас пробуют восстановить, у нас лесом называется лесопарк, но ему и сотни лет не будет.
И уж конечно никаких дровосеков. И смолы.
А название осталось.
Ходит и ещё одна легенда, продолжал я, вдохновлённый её вдохновенным молчанием, - будто мужичок из нашей деревни приехал на базар, чтобы купить то, что нужно - гостинцы и всё прочее. Он был лесоруб, и смола покрывала его ладони. Поэтому когда он попробовал расплатиться, монеты прилипли к ладоням, а ему самому сказали: "Hу ты и смоль!"
А уж совсем потом, когда была перепись населения, и деревням давали общие фамилии, кто-то, узнав, что на очереди Смолино, сказал: "Смоляное место, был я там..."
Так у нас появились рода Смоляновых и Смольских.
Хифер улыбалась; она восхищалась знанием родного края. Я дал её фальшивое утешение, и она приняла его.
– Теперь я знать, почему они называть Смолино. А как раньше они её называть?
Я уж выдохся и только пожал плечами. Кто знает.
6. Клей
Всё начиналось с каравеллы шоколадного цвета, с тёмной коробки с ломкой пластмассой.