Первостепь
Шрифт:
Ослеплённый огонь опрянул и машет длинными красными крыльями, расправляется, словно огромный крылан, летучая мышь. Костёр как будто бы собирается улететь, улететь-улететь – но куда?
Нет, это Сосновый Корень собирается улететь. И даже не улететь, а уйти на рассвете. Уйти – но куда? Девушка Маковый Лепесток принесла ему воду, такому грустному, и Сосновый Корень большими глотками опустошает резную чашу. Маковый Лепесток улыбается, глядя на то, как он пьёт – и костёр хочет загладить её улыбку, стереть, но она всё равно улыбается. Всё равно.
Сосновый Корень
– Из её рук вода кажется мёдом, – произносит Сосновый Корень то ли вслух сам себе, то ли обращаясь во тьму, то ли ему, Режущему Бивню. Наверное, всё же ему – и он отворачивается. Просто глядит в темноту, туда, докуда не достают красные отблески костра, только отблески дальних зарниц всё равно достают и туда, и там, во тьме, что-то есть. Кто-то есть, чьи-то глаза там присутствуют, большие, зелёные, вспыхивают каждый раз, с каждой зарницей – и так же гаснут. Глаза льва. Рыжегривого. Режущий Бивень почуял его. И теперь слышит.
Одинокий лев пришёл к людям. Не к врагам, не к добыче. К братьям. Запретным братьям. И двуногий брат разделил его думы. Двуногий брат внезапно тоже стал львом, резко, словно по взмаху лапы. Он знал и не знал, что произойдёт. Чувствовал скорый конец, неизбежное, то, с чем не по силам сразиться, никому не по силам, от чего можно только лишь убегать. Но такой гордый зверь разучился уже убегать. Он пришёл в этот мир, чтобы бегали от него, от него убегали, а он – догонял. Он не мог измениться. Уже слишком поздно. Поздно.
Ласковая рука коснулась плеча двуногого – и пути братьев разошлись столь же быстро, как и сошлись. Девушка Маковый Лепесток принесла воду теперь и ему, охотнику, – и, может быть, не так уж и поздно. Не так!
Он выпил воду и задержал чашу в своих руках. Он сказал девушке, что те слова всё же были отводом, она правильно разгадала, он отводил! И отвёл. Он хотел ей добавить ещё, что и новое отведёт, пускай она только верит ему, пускай верит – но она уже выхватила пустую чашу и спряталась в темноту. Упорхнула, как птичка. А он продолжал говорить. Только молча. Он отвергал призыв четвероногого брата, не хотел уходить вместе. Хотел убегать вместе. И убежать. Зарницы погасли – и глаза льва больше не вспыхивали во тьме. Он их не видел.
А потом появился шаман. Вынырнул из темноты, как раз оттуда. Сгорбившись, словно принёс на плечах тяжёлую ношу, прошёл к костру и повернулся к сидящим. Встал между ними, между Сосновым Корнем и Режущим Бивнем, не поднявшими глаз.
– Земля должна быть омыта перед новым посевом.
Каких-то мудрёных слов нахватался. «Посевом». Наверное, там услыхал…
– Мы на рассвете уходим. Идёт с нами Еохор? – это Сосновый Корень задал вопрос. У них всё решено. У них. И шаман хихикает над их решением:
– Всю землю зальёт. Куда можно уйти?
– Поднимемся на гору.
–
– Залезем на деревья. – Сосновый Корень выглядит непреклонным и опять повторяет: – Решение принято. Так хотел ушедший старейшина. Мы выполним его последнюю волю, как и всё племя. Не отступимся. Мы отправляемся их догонять. Пёстрый Фазан нас поведёт.
Еохор снова хихикает, а потом нагибается, совсем низко, и, глядя в упор, прямо в глаза, обращается к одному, неподвластному м. К Режущему Бивню.
– Режущий Бивень тоже уйдёт под водительством Пёстрого Фазана? Побежит за румяной дочкой?..
Кровь приливает к лицу, и со стороны оно, наверное, кажется ярче костра. Ярче, настолько ярче, что это лицо не может ответить, все слова испарились от жара. Еохор доволен:
– Молчишь, охотник? Тогда слушай. Нам нужно вязать плоты!
Он слушает. И Сосновый Корень слушает тоже и вмешивается бесцеремонно, помогает ему, отвлекает:
– Какие плоты, Еохор? Из чего?
Шаман, наконец, распрямляется. Обводит взмахом руки темноту, пустое стойбище:
– Сколько угодно жердей. Построим плоты даже с крышей.
Сосновый Корень качает головой:
– Строй сам, великий шаман. Мы уходим. Решение принято.
Еохор опять глядит на него, на Режущего Бивня, ждёт и не может дождаться. Но всё равно ждёт. И остывшее лицо поддаётся нажиму. Губы охотника произносят:
– Да, остаёмся. Будем делать плоты.
Сосновый Корень не верит собственным ушам, вскакивает со злости и тут же уходит. Ему здесь не место. Решение принято. Шаги стихают во тьме, и тогда шаман ухмыляется:
– Никогда не сообщай своих замыслов слабым. Иначе они приложатся к твоему замыслу – и пропало. Не оглашай намерений преждевременно. Понимаешь шамана?
Что можно понять? Удивительное спокойствие укутало охотника меховой паркой. Равнодушие. Всё равно. Ему – всё равно. Он готов слушать дальше. Готов слушать горестное и готов слушать радостное. Наверное, лучше радостное. Наверное…
– А теперь слушай радостное, – произносит шаман. – Пёстрый Фазан остаётся. Еохор шепнул его неукротимой дочке, что Режущий Бивень остаётся – и Пёстрому Фазану пришлось передумать. Скоро поженим его на вдове. Она видела сон. Она может опять говорить. Они уже там лопочут. Пускай лопочут, вождём всё равно будет Режущий Бивень.
«Да, – думает Режущий Бивень. – Жаворонок поёт, даже спасаясь от сокола. Газели, завидев врага, прыгают как журавли в весеннем танце. Лошади беспокоят отдыхающих львов, а быки и вовсе гонят. Цветы расцветают для всех – и для тех, кто их съест. Всё живое слышит Танец Силы, слышит и внемлет. И он тоже слышит. Да, слышит. Не рассуждает. Довольно…»
Туманный блеклый рассвет ползёт по озябшей земле. Где-то над ним, над туманом, глубоко в небе, летит ледяной Высь-камень. Спереди его лёд разогрели лучи жаркого солнца, солнечный ветер безжалостно сдул назад искрящийся пар. Но Высь-камень не может без льда. Он уже видит сквозь дымку тумана сверкание там, куда он прицелился. Куда он нацелен. Где ему пасть.