Первые опыты
Шрифт:
— Но почему ты этого не сделала?
Она глубоко вздохнула и сделала паузу, прежде чем ответить.
— Потому что я боялась остаться одной.
Слова эти эхом отдались у меня внутри, как слова песни: «Я боюсь остаться одной».
— Но у тебя ведь были Мэнда и Сара…
Она вздохнула:
— Я знаю, что ты слишком сильно переживала по поводу отъезда Хоуп, чтобы заметить, что я общалась с ними после школы по той же самой причине, что и ты.
— Что? Как такое может быть?
— Это правда, — подтвердила она. — Меня также оставляли за бортом довольно часто, как и тебя.
Затем
Когда Хай заправляла всем, Бриджит оставалась посторонним наблюдателем. Но так как она была не Хоуп, я обвиняла ее во всем, как Мэнду и Сару.
— Чем сильнее они сближались, тем больше и отчаяннее мне хотелось оставаться с Берком.
Я подумала, что и я была точно в таком же положении, когда решила вернуться к Скотти, чтобы мне было чем заняться в свободное время. И не имею права ругать Бриджит за то, что она сделала. Просто не за что.
— Поэтому просто нет причины, почему бы нам не помириться и снова не начать разговаривать, — сказала Бриджит. — Это так глупо. Особенно теперь, когда ты — единственный человек, который понимает то, что происходит со мной. И ты и я долгое время общались с людьми, которые нам дороги: ты с Хоуп, а я с Берком.
Вот это да. Я и не заметила сходства в том положении, в котором мы оказались. По крайней мере, Хоуп в эмоциональном плане была всегда рядом со мной. Для Бриджит же Берк исчез навсегда. Я подумала, что у Бриджит феноменальные способности соединять несоединимое, и это очень удивило меня. Я могу признать свои ошибки, когда не права. Да, я ошибалась на счет Бриджит. Она не гений, но и не такая безмозглая, как я думала.
Я сказала ей об этом.
Конечно, этот разговор не изменит все моментально. Бриджит и я не станем снова лучшими подругами. Но, по крайней мере, в мире стало меньше на одного человека, который ненавидит меня. И это неплохо.
Двадцать третье ноября
В День благодарения все происходит раньше, чем обычно.
Встаешь в восемь утра, чтобы посмотреть на салют, устраиваемый во время этого старомодного парада по случаю Дня благодарения крупнейшим в мире универмагом «Мейси». К девяти часам уже ругаешься с отцом, говоря ему, что готова еще раз сломать ногу, лишь бы не наносить красно-белую краску на лицо и не сопровождать его на товарищеский футбольный матч на стадионе в Пайнвилле. В одиннадцать говоришь маме, что она приготовила слишком много еды на четверых, и из-за этого она выпивает слишком много бокалов «Шардоне». В полдень бабушка Глэдди уже миллион раз успевает спросить, есть ли у меня парень, а потом, забыв, повторяет свой вопрос еще миллион раз, и так до отъезда. К часу дня ты выключаешь телевизор, потому что весь день идет один футбол. Индейка на столе в три тридцать. Десерт в четыре. Еда и вино начинают действовать, и ты засыпаешь до пятичасовых новостей.
Вот, например, как все обстояло в этом году.
Я проснулась от голода в восемь утра. Нечего делать. Слишком рано, чтобы позвонить Маркусу. Я всегда звоню ему в полночь. Это наше расписание. Мы так
Один звонок. Другой. Третий.
Затем незнакомый щелчок, переводящий меня в режим автоответчика:
— Маркус здесь, но на самом деле он не здесь.
Я запаниковала и повесила трубку, прежде чем он закончил. Я не могла заставить себя оставить сообщение. Оставить ему сообщение — это было бы жестом отчаяния или чем-то вроде этого.
В полночь, согласно нашей традиции, я позвонила снова.
Опять нет ответа.
Это было в первый раз, когда Маркуса не оказалось на месте, и я по-настоящему рассердилась. Мне пришлось прижать ладони друг к другу, чтобы помешать себе звонить каждые пять минут, пока он не поднимет трубку. Я не сделала этого только потому, что не знала, есть ли у него определитель номера. Не хотелось, чтобы мой номер высвечивался у него на экране миллион раз. Это уже из области психиатрии.
В какой-то степени я была даже рада случившемуся, потому что это помогло мне прийти в себя: больше я не буду звонить ему. Я отдаю этим, с позволения сказать, отношениям слишком много сил. Да, он помогает мне спать по ночам. Да, он заставляет меня чувствовать себя лучше, чем я есть на самом деле. Но если я продолжу использовать Маркуса, как обезболивающее лекарство, то могу стать зависимой от него. И никакая программа «Анонимных алкоголиков», состоящая из двенадцати ступеней, не поможет избавиться от этого.
Кроме того, я не его девушка или что-то вроде этого. Тогда это было бы другое дело. Тогда у меня было бы право расстраиваться из-за него. Но я не его девушка! Мне надо взять себя в руки. Надо перестать думать о нем и Мие, о том, что завтра вечером они будут веселиться и танцевать на балу.
Двадцать четвертое ноября
Черная пятница.
Полное соответствие — подумала я, когда проснулась после беспокойной ночи без Маркуса. Зачем я взяла на себя обязанность наполнить радостью день рождения мамы? И куда меня занесет, если я буду улучшать настроение другим?
Мама была уже одетой и готовой идти, когда я спустилась к завтраку.
— С днем рождения, мама!
— Думала, ты никогда не встанешь! — воскликнула она. — Я уже собиралась разбудить тебя, но знаю, какой тогда ты будешь раздраженной.
«Это ее день рождения, — говорила я себе. — Не будь скотиной».
— Уже десять тридцать! — показала она на часы. — Мы должны поскорее поехать, если хотим что-нибудь купить. Уверена, что в магазинах все уже раскупили к этому времени!
«Это ее день рождения. Это ее день рождения. Это ее день рождения. Не будь скотиной. Не будь скотиной. Не будь скотиной».
Я засунула пригоршню печенья в рот и поплелась наверх одеваться. Минут пять стояла перед шкафом в нижнем белье, размышляла о том, какой наряд меньше всего ее обидит. Наконец выбрала брюки желтовато-коричневого цвета и бежевую толстовку. Нейтральная одежда. Нейтралитет. Мир.
Я почистила зубы, умылась, заколола волосы и намазала губы гигиенической помадой. Вернулась обратно на кухню минут через семь.