Первые радости

Федин Константин Александрович

Уже давно рассвело, а лампа все горела коптящим бессильным огоньком. Вера Никандровна сидела на развороченной постели, держа руки на коленях открытыми ладонями вверх. Изредка она оглядывала комнату с удивлением, которое, на минуту встрепенувшись, медленно гасло. Все предметы смотрели на неё своей обратной, незнакомой стороной и казались пришлыми. Картинки висели криво, синий чертёж парохода держался на одной кнопке. Матрас был вспорот, пустая полосатая оболочка его свисла с кровати. Пол был усыпан мочальной трухой, и на ней виднелись следы сапог. Учебники, тетрадки врассыпную валялись по углам. Зелено-чёрная «Юдифь», снятая с гвоздя, прислонилась к косяку вверх ногами. Посредине комнаты лежал

стул.

Когда-то все эти вещи принадлежали Кириллу. Когда-то он писал в этих тетрадях. Когда-то учебники стояли на этажерке, синий чертёж был аккуратно наколот на стене, матрас застелен белым одеялом. Когда-то… Нет, вот сию минуту Кирилл сидел на этом стуле, посредине комнаты, вот только что он уронил этот стул, шагнув назад от Веры Никандровны, когда она, прощаясь, подняла руки к его лицу, а он сморщился, постарев в один миг на много-много лет. Вот только что она придавила к плечу его голову, а он вырывался из её объятий и в то же время больно мял и гладил её пальцы. В ушах у неё ещё стоял грохот падающего стула, а все ушло, отодвинулось куда-то за полтора десятка лет, когда Вере Никандровне пришли сказать, что её мужа Волга выбросила на пески и она должна опознать его труп. Она просидела тогда ночь напролёт, так же, как теперь, опустив руки, боясь шелохнуться. Но тогда возле неё, под белым одеялом, спал четырехлетний Кирюша, и хотя смерть коверкала все прежнее, жизнь оставляла Вере Никандровне остров, на котором пчелы жужжали вокруг медовых деревьев, жаворонки вились в поднебесье, ключи звенели в прохладных рощах. Остров цвёл, разрастался, обнимая собою всю землю, охватывая мир, и вот теперь вдруг затонул, проглоченный бездонной трясиной. Белое одеяло сброшено на пол, дом пуст, Вера Никандровна одна.

И ей грезится происшедшее во всей навязчивой застывшей очевидности.

Едва жандармы начали обыск, вернулся из театра Кирилл. Они сами отперли ему дверь и сразу окружили его. Вера Никандровна успела взглянуть ему в лицо и увидеть, как мгновенно почернели его брови, глаза, виски и тёмным прямым мазком проступили над губами словно вдруг выросшие усы. Они вывернули ему карманы и ощупали его до пят. Они промяли в пальцах все швы его куртки. Они посадили его на стул посредине комнаты. Они стали рыться в его постели, в его бельё. Они простукали костяшками пальцев ящики и ножки стола, косяки дверей. Они выгребли из печки золу и перекопали мусор. Они взялись за книги, и когда перелистывали пухлую, зачитанную «Механику» — выпали и мягко скользнули по полу, разлетевшись, семь маленьких, в ладонь, розовых афишек, и старик жандарм с залихватскими баками, не спеша подобрав бумажки с пола, произнёс в добродушном удовольствии:

— Ага!

Кирилл сидел прямо, мальчишески загнув ступни за ножки стула, руки в карманы.

— Откуда у вас это, молодой человек? — общительно спросил жандарм, показывая ему афишки.

— Нашёл, — ответил Кирилл.

— Не помните, в каком месте?

— На улице.

— На какой же такой улице?

— Далеко.

— От какого места далеко?

— Недалеко от технического училища.

— И далеко, и недалеко. Понимаю. Что же, они так вместе и лежали?

— Не лежали, а валялись.

— Так пачечкой все семь штук и валялись?

— Так и валялись.

— И вы их подняли?

— Поднял.

— Прямо с земли подняли?

— Конечно, с земли.

— А они такие свеженькие, чистенькие, без единого пятнышка, на земле, значит, так вот и лежали?

Кирилл промолчал.

— Ах вы, птенчик дорогой, как же это вы не подумали, что будете говорить, а?

— Я вообще могу вам не отвечать. Не обязан.

— А вот этому вас кто-то научил, что вы можете не отвечать, — укорил жандарм и снова принялся перелистывать книги.

Весь

разговор он вёл в тоне язвительно-ласкового наставника, заранее уверенного, что школьник будет лгать. Вере Никандровне хотелось прикрикнуть на него, что он не смеет так говорить, что её сын никогда не лжёт. Но упрямым спокойствием своих ответов Кирилл внушал ей молчание. У неё появилось чувство, что он управляет ею, что она должна подчинить ему своё поведение. Ей показалось, что он безмолвно приглашает её в заговор с ним против воров, шаривших в его вещах. Боль и страх за него как будто отступили перед любованием им. Он знал, как себя держать в минуту отталкивающего и незаслуженного оскорбления. Теперь она воочию видела перемену, которая произошла с ним. О да, он переменился, но переменился так, что она могла гордиться им больше, чем прежде. Все, что происходило в их доме, было, конечно, тягостной ошибкой, которую надо перенести именно так, как переносил сын. Он учил мать держаться с тем достоинством, какое она мечтала в нём видеть, не вызывающе — нет, не грубо, но непреклонно, жёстко, по-мужски. Боже, как он вырос, как возмужал! И почему Вера Никандровна поняла это только теперь, в это безжалостное мгновенье?

— Что ж, молодой человек, — проговорил жандарм, откалывая со стены портрет Пржевальского, — играете в революцию, а над кроватью повесили офицера?

— Офицер этот не чета вам, господин жандарм, — ответил Кирилл. — Он принёс России славу.

Жандарм сорвал картинку и кинул её на пол.

— Советую вам подумать о вашей матери, если вы махнули рукой на себя, — произнёс он, и слышно было, как он осадил голос, чтобы не закричать.

Кирилл должен подумать о матери — это были чужие, холодные слова, но они обожгли сердце Веры Никандровны отчаянием. Ведь правда, Кирилл не подумал о ней! Он казнит её своим бесчувствием, не слышит её боли! Он навлёк на неё страшное несчастье, он погубил себя, жестокий, бедный, милый, милый мальчик!

— Кирилл, — позвала она беспомощно-робко, — почему ты не объяснишься? Ведь все это ужасное недоразумение!

— Прощайтесь, — сказал жандарм, — мы отправляемся.

— Как? Вы собираетесь его увести? Вы хотите его взять — у меня? Но…

Она встала и сделала маленький шаг.

— Я мать… И как же можно? Ничего не разобрав…

— Вы не желаете проститься?

Двое жандармов подошли к Кириллу. Тогда она, чуть-чуть вскрикнув, бросилась к нему с протянутыми руками.

И вот, она не знает — много ли, мало ли прошло времени с тех пор, как она обнимала его жарко горящую голову. Она сидит на постели, окружённая разбросанными предметами, которые когда-то принадлежали Кириллу. А его нет. Его больше нет…

Солнечный прямоугольник, изрезанный тенью оконной решётки, укорачиваясь и становясь ярче, подвигался по полу, освещая свинцовый налёт золы, клочья и завитки мочала. Мухи все живее жужжали, осчастливленные теплом. Отдохновенно шелестели за окном старые тополя, горластые воробьи ссорились и быстро мирились из-за того, кому сидеть на каком кусте.

Привыкнув к утренним звукам, воспринимая их как беззвучие, Вера Никандровна неожиданно заметила, как что-то нарушает тишину — как будто кто-то крался по соседней комнате и боязливо покашливал. Она очнулась.

В дверях стояла Аночка. Открыв рот, она смотрела на Веру Никандровну распахнутыми неподвижными глазами.

— Ты что? — спросила Вера Никандровна шёпотом.

— Я ничего, — торопясь и тряся головой, сказала Аночка. — А вы с кем-нибудь разговаривали?

— Разговаривала? Я не разговаривала.

— Ну тогда… просто так. А я думала, с кем-нибудь.

— Да как ты сюда попала?

— У вас отперто.

— Отперта дверь?

— Вот так вот — настежь. Я вошла, слышу — вы тихонько разговариваете.