Первые радости
Шрифт:
— Очень.
— Кто больше всех из артистов?
— Цветухин.
— Знаменитость, — сказал Меркурий Авдеевич.
— А Кириллу он понравился? — спросила Вера Никандровна.
У Лизы почти вылетело — нет! — но она закашлялась.
Итак, Вера Никандровна уже знает, что случилось вчера в театре. Она, наверно, и пришла, чтобы говорить об ужасной сцене у Цветухина, о бегстве Лизы в одиночестве по ночному городу, — о чём ещё? О том, что неизвестно Лизе и что сейчас важнее всего. О том, что с Кириллом. Ведь Лиза бросила его одного с людьми, которые были им раздражены. Наверно, произошло что-нибудь непоправимое. Какое несчастье — знакомство с Цветухиным!
— Ах, как ты раскашлялась, — сказала Валерия Ивановна. — Это уж, наверно, театр, там всегда сквозняки.
— Да, театр, — сказал Меркурий Авдеевич, помешивая ложечкой в стакане, — чего только не выделывает театр? Представляет таких персон, какие ютятся по ночлежкам.
— Да, все стороны жизни показывает, — как будто не поняла Вера Никандровна.
— А к чему все стороны показывать? Человеку надобно преподать пример, чтобы он видел, чему следовать. Так и церковь Христова учит. А тут вдруг всяческую низменность выставляют — нате, мол, смотрите, как человек мерзок.
— Да, конечно, церковь и театр — разные вещи, — заметила Вера Никандровна.
Меркурий Авдеевич повёл усами с видом превосходства и укоризны: до чего в самом деле люди могут договориться!
— Действительно, разные вещи! — произнёс он, улыбаясь. — Ваш сынок, наверно, согласных с вами мнений придерживается? Интересно, как он вам отозвался о вчерашнем представлении?
— Он не мог мне ничего сказать о вчерашнем, — проговорила тихо Вера Никандровна.
— Ещё не беседовали с ним?
— Нет, — ответила она и, опустив глаза, попросила: — Мне хотелось бы поговорить с Лизой наедине.
Все затихли на секунду, потом Меркурий Авдеевич осторожно привалился к спинке кресла и возразил:
— Зачем же? Я подразумевал, что мы свиделись для того, чтобы устранить всевозможные секреты. А вы что же, получается — на стороне тайного поведения молодых людей?
— Хорошо, — сказала Вера Никандровна ещё тише и, взяв салфетку, неторопливо развернула её и потом опять сложила ровненько по складкам. — Я хотела вам сообщить, Лиза, что… произошло одно ужасное недоразумение… с Кириллом. Его ночью почему-то… он ночью арестован.
Лиза выпрямилась и встала, держась кончиками пальцев за стол.
— Я хочу у вас просить, — продолжала Вера Никандровна, не меняя голоса, однотонно и словно бесчувственно, — вы ведь хорошо знакомы с Цветухиным. Если бы вы к нему обратились… не одна, а, может быть, вместе со мной. Он, конечно, для вас сделает. Если вы попросите, чтобы он похлопотал о Кирилле, я уверена… Он такой влиятельный. И тогда это все очень скоро разъяснится. Вы ведь знаете Кирилла… Это же все бессмысленная случайность, и, конечно, станет очевидно, что Кирилл… И потом у Цветухина — его дружба с Пастуховым, который тоже очень известен… Я уверена…
Лиза начала медленно опускаться, как будто ей нужно было что-то поднять с пола. Голова её мягко клонилась и вдруг бессильно легла на стол, толкнув чашку. Прядь тонких волос прилипла к скатерти, потемневшей от расплёсканного чая, и лицо превратилось в костяное.
— Лизонька! — выкрикнула Валерия Ивановна, бросаясь
Меркурий Авдеевич с мгновенной решимостью взял Лизу под мышки, казалось — без усилий приподнял и понёс в её комнату. Тревога охватила дом. Валерия Ивановна звала Глашу, подбегая к лестнице и стуча по перилам: графин с водой оказался в кухне, шкафчик с лекарствами был заперт, ключи исчезли. Лизе расстегнули платье, намочили виски одеколоном. К ней скоро вернулось чувство. Но мать неустанно обмахивала её подвернувшимся календарём с царской фамилией на обложке.
Мешков прикрыл дверь Лизиной комнаты и подошёл к Вере Никандровне. Она прислонилась к неширокому простенку между окон. Задетый её плечом филодендрон, доросший до потолка, покачивал тяжёлыми листьями, и узорчатые отражения их бледно скользили по её лицу и рукам, прижатым к груди. Она глядела на Мешкова взором тревожным, но будто отвлечённым вдаль этим мерным колебанием отражений.
Мешков стоял против неё, прочно расставив ноги и дёргая на жилете цепочку с часовым ключиком. Дыхание его посвистывало сквозь оттопыренные усы, борода сбилась набок.
— Разрешите заявить вам, сударыня, — произнёс он на той глухой и низкой ноте, на которую спускался, когда хотел овладеть гневом, — что моя дочь никаких отношений не имела с вашим сыном и никогда не могла иметь. И посягать на неё я не позволю. По вашему делу вы обратились не туда. В доме моем никто преступных особ под защиту не берет. И я долгом считаю оградить свою дочь от неблагонадёжности. Вы уж лично извольте пожинать то, что посеяли. Мы вам не помощники. Имею честь.
Он посторонился, открывая Вере Никандровне дорогу к выходу.
— Что ж, — сказала она, нагнув голову, — ничего не поделаешь. Мне только очень жалко вашу Лизу.
— Это как вам угодно. У неё есть родители, они её жалеют не по-вашему, а по-своему. Вот вам бог, а вот… — И он показал вытянутым перстом на лестницу.
Не поднимая головы, Вера Никандровна спустилась вниз и вышла на двор. Мешков следовал за ней. Он хотел проводить её до калитки, чтобы убедиться, что она действительно покинула его крепостные стены.
Но он не успел перешагнуть порог дома, как остановился: нет, потрясения этих несчастных суток ещё не кончились. По двору близился к нему, — выступая самоутверждающе и грозно, в белом летнем мундире с оранжевым кантом по вороту и обшлагам, в оранжевых погонах, в пышно расчёсанных и тоже оранжевых усах, сияя новой бляхой на фуражке и начищенным эфесом, — полнотелый апельсиноволицый городовой. Неужели и впрямь продолжались пугающие видения ночи? Неужели никогда больше не обретёт Меркурий Авдеевич покоя? Неужели так и будут ходить за пим по пятам то жандармские, то полицейские мундиры? И надо ж, надо же случиться такому греху, что как раз и натолкнись этот идол с бляхой на зловредную посетительницу, о которой Меркурий Авдеевич не хотел бы ни знать, ни ведать!
Но, кажется, нет — полицейский не приметил Веру Никандровну. Он даже не повёл на неё глазом. Он шёл прямо на Мешкова, и чем меньше оставалось между ними расстояния, тем ближе подползали концы его оранжевых усов к глазам, тем глубже прятались остренькие точечки зрачков в припухлых скважинах век.
— Здр-равия желаем, Меркурий Авдеевич, — пророкотал городовой, и Мешков узнал в нём квартального своего участка.
— Здравствуй, голубчик, — ответил он с удовольствием и даже с тем реверансом в голосе, какой у него появлялся только в разговоре с весьма исключительными людьми, — что это я тебя не узнал?