Первый день весны
Шрифт:
Ты сидишь, окаменев от этого осознания, и не можешь произнести ни слова, и молча смотришь, как почтенные мэтры чинно покидают твою комнату. И как кузен Шеллар отворачивается к окну, вдруг напряженно о чем-то задумавшись… И жгучая обида на весь белый свет закипает в тебе и вдруг взрывается позорной истерикой, недостойной принца и воина. Ты плачешь, ругаешься, бьешь кулаком по постели, к которой ты отныне прикован, и кричишь, что это несправедливо, что ты не хочешь так, и что лучше бы ты умер сразу.
Шеллар молча стоит, отвернувшись к окну, слушает твои вопли и ждет. Молча ждет, пока ты успокоишься и сам поймешь, насколько нелепо выглядит рыдающий
Ему не понять. Для него это, может быть, и не было бы так страшно. Окажись он на твоем месте, он бы вполне мог и дальше управлять страной, не покидая кресла в своем кабинете. Его гениальная башка всегда с ним, а больше ему ничего и не нужно. А для тебя это смерть. Даже хуже, чем смерть.
Ты слышишь, как он выходит и что-то приказывает твоим слугам. Кратко и четко, как он это обычно делает. А ты падаешь на подушки и долго смотришь в потолок, понимая, что кузен не прав и что жизнь все-таки кончена. И мужчиной тебе уже никогда не быть. А то, что он называет “жить по-другому” – это не жизнь. Никогда не встать на ноги, никогда не знать женщины и ходить под себя до конца своих дней. Это, по его мнению, жизнь? А тебе двадцать семь лет. Ты воин. И такое унижение выше твоих сил. Ты оглядываешься вокруг в поисках чего-нибудь подходящего, но тут входит слуга.
И с этого момента тебя не оставляют одного ни на минуту. Даже, когда ты спишь. Ты бесишься, ругаешься, орешь не своим голосом и крушишь все, что попадает в пределы досягаемости твоего кулака. Они отводят глаза и виновато разводят руками. Простите, принц. Его величество приказал. Если с вами что случится, нам не поздоровится. Впрочем, слуги все равно недолго выдерживают такую жизнь, и скоро разбегаются кто куда. И тогда становится еще хуже. Их заменяют бравые ребята из ведомства Флавиуса – здоровые, крепкие и тренированные. Их не пугают твои вопли и ругань, они вполне способны завернуть тебе руки за спину, если вздумаешь их распускать, и они очень четко понимают и выполняют приказы. Вернее, единственный приказ – его высочество должен жить. Так что, простите, принц… приказ – дело святое. Извольте жить и не сопротивляться.
Мысль о смерти становится твоей навязчивой идеей, ты ни о чем больше не можешь думать, только день и ночь строишь хитрые планы, как всех обмануть и свести счеты с жизнью. Но в этом отношении тебе нечего и думать тягаться с твоим головастым кузеном. Он каким-то образом ухитряется все предусмотреть.
А жизнь идет. Тебя кормят, моют, таскают из кровати в кресло и обратно. Тебя навещают друзья, и тебе тошно от их тщательно скрываемого сочувствия и их жалких попыток подбодрить и развлечь тебя. С кузеном ты постоянно ссоришься по одной и той же причине. Ты требуешь прекратить этот унизительный надзор, а он требует поклясться, что ты не попытаешься покончить с собой, как только останешься без присмотра. Вы расходитесь при своих, обиженные друг на друга, и когда он снова приходит, ссоритесь снова. Пожалуй, единственный, с кем ты можешь общаться более-менее спокойно, это Жак. Он не высказывает ни малейшего сочувствия и неоднократно повторяет, что ты маешься дурью, что у тебя взлетает блюдце и что лучше бы ты нашел себе занятие, чем сидеть и страдать. Хоть бы прозу писал, раз уж у тебя стихи не получаются. Он какой-то безпроблемный, и с
Периодически в твоем доме появляются какие-то подозрительные личности, предлагающие верное исцеление за конкретную сумму, и ты уже готов на все, но бравые ребята не дремлют. А кузен Шеллар смеется и говорит, что благодаря тебе скоро все мошенники в столице будут изловлены и обезврежены.
Еще тебя навещают какие-то мистики, которые тоже заверяют, что ты не безнадежен, ибо божья милость беспредельна и всемогуща. Но для этого требуется сущая малость – уверовать всем сердцем. И ты понимаешь, что это тоже бесполезно.
Проходит луна, другая. Ты отчаиваешься настолько, что уже без малейших угрызений совести даешь кузену слово, которое он требует, и которое ты не собираешься держать. Тебе уже наплевать на свое слово, на королевское воспитание, и даже на честь. Ты не хочешь жить. Так жить нельзя.
Ты делаешь вид, что смирился, успокоился и привык, и выбираешь момент. Выбираешь тщательно, чтобы наверняка, потому что второго шанса не будет. Если не получится, кузен больше ни за что не поверит тебе на слово. Даже на честное. Потому как чести у тебя уже не останется. Но придумать какой-либо верный способ сложно. Тебе по-прежнему не особенно доверяют и всяческие острые предметы стараются держать от тебя подальше. Да и в спальню по ночам заглядывают – так, на всякий случай. Не нужно ли чего? Все ли в порядке? Спит ли спокойно его высочество, не вздумал ли перегрызть себе вены зубами или еще чего учинить?
И однажды, когда ты, как обычно, сидишь в своем кресле, размышляя все о том же, приходит она. Бесшумно возникает в дверях и смотрит на тебя своими нечеловеческими глазами.
– Здравствуй, – говорит она. – Я пришла к тебе.
Она улыбается. На ней цветное хитанское платье, потрепанное и местами заплатанное, дешевые ожерелья и огромные серьги, выглядывающие из-под беспорядочной копны черных локонов. И она как всегда босиком, хотя на дворе ранняя весна, как вот сейчас. Ты смотришь на нее, юную и прекрасную, и в этот момент особенно остро осознаешь, каков ты сам – жалкое подобие того красавца-героя, которого она знала раньше. А она этого, похоже, не замечает. Она действительно рада тебя видеть. И ты тоже, честно говоря, рад.
Вы сидите друг напротив друга и разговариваете, она весело щебечет и ее, похоже, ничуть не смущает твое бедственное состояние. Она рассказывает, что пришла бы раньше, но ей пришлось добираться пешком с Эгинского побережья, и поэтому получилось так долго… А ты смотришь на нее, любуешься ее неземной красотой и думаешь только о том, что эта прекрасная девушка была когда-то твоей. И больше никогда не будет. Никогда. Ты сможешь на нее только смотреть. Хотя смотреть на нее тоже приятно. Она спрашивает, можно ли ей остаться в твоем доме на некоторое время, и ты с радостью соглашаешься, потому что рядом с ней жизнь кажется тебе не столь беспросветной.
А ночью она приходит к тебе, забирается в твою постель, и ты с ужасом понимаешь, чего она от тебя хочет. Ты чувствуешь ее теплые ладошки, скользящие по твоему телу, ее мягкие губы и нежное щекотание волос, и не знаешь, как ей объяснить, что она, видимо, не поняла…
– Не надо, – шепчешь ты, ловишь ее руки и сжимаешь в своих. Она не согласна.
– Надо. Обязательно надо. Отпусти мои руки. Так правильно.
– Но, Азиль… – ты в отчаянии от ее непонятливости и детской наивности, ты пытаешься объяснить, путаясь в словах и сгорая от стыда и унижения, и тебе хочется плакать. – Я… не могу.