Первый эйдос
Шрифт:
– Рад, что ошибся. Вижу: ты знаешь свое место и готов работать, – сказал он сухо.
Тухломон перестал трястись. Такой голос Лигула был привычнее.
– Помнится, ты сумел смазать флейту Дафны ядом и отнять у нее силу. Это был полезный шаг в верном направлении, но всего лишь шаг, – сказал Лигул задумчиво.
Решив, что ему дают шанс угадать мысли руководства, комиссионер неуверенно пискнул:
– Убить светлую теперь ничего не стоит. Без маголодий она не очень-то и опасна! Ее охраняют Мефодий и Арей, но, если постараться, любой наемник из Тартара сумеет выбрать момент и…
Горбун скривился,
– До этого я додумался бы и сам. Прикончить девчонку и рассориться с Буслаевым, с Ареем? Бросить их в объятия света, заставить мстить? Если уж зачищать, то зачищать русский отдел под корень, сразу.
Тухломон озабоченно запыхтел. Он тоже числился по русскому отделу. Лигул правильно понял волнение Тухломона и ухмыльнулся.
– Плевать на девчонку! Меня волнует Мефодий. Его собственная личность давно должна была дать соответствующие ростки. У него было все – вседозволенность, окружение, громадные возможности. И что? К деньгам он равнодушен. К власти тоже. Ему не нравится, когда перед ним пресмыкаются. Он не получает удовольствия от пыток. Нет, правда, он какой-то моральный урод! И при этом он вбил в голову, что я, Лигул, его враг, и смотрит на меня, как на крысу! А ведь я ему друг! Настоящий, искренний!
Начальник Канцелярии закатил глазки, что не помешало ему зорко воззриться на слушателей, проверяя, насколько те ему поверили. Тухломон и Гервег синхронно изобразили на лицах негодование. Тухломон даже пустил из правого глаза слезу, но тотчас высушил ее, решив, что это перебор. Чего доброго Лигул решит, что над ним издеваются.
– Может, моя ошибка в том, что я отдал его в обучение к этому костолому Арею? Чему способен научить солдафон? Но Арей-то целиком принадлежит мраку, хоть и любит порассуждать. Он думает, что мне неизвестна его болтовня, что ее не записывают до последнего звука!
Горбун небрежно кивнул на что-то, чего не показывало зеркало. Скорее всего, на шкаф с папками.
– Пускай себе болтает! Болтовня о добре, которая не переходит в поступки, ведет к свету не больше, чем облизывание корешков умных книг в городской библиотеке! Потому я и послал его в Россию. В России болтали всегда, да только что толку?
Правильно восприняв начальственный оскал, Тухломоша подобострастно хихикнул. По его хихиканью всегда можно было определить, насколько он уважает того, с кем беседует. Если начальство было мелким (скажем, Мошкин или Ната), то, хихикая, Тухломон показывал проеденные зубки целиком, даже с деснами.
Хихикая в присутствии Мефа или Улиты (невелико начальство, да вспыльчивое!), Тухломон демонстрировал зубы полностью, но без десен. С Лигулом – с начальником самым важным и опасным – комиссионер даже губ не разомкнул, только вытянул их ниточкой. Так и клокотал с закрытым ртом, как человек, которого подташнивает в общественном транспорте.
– Нет, в России Арею самое место. За вычетом эйдоса (проклятый свет!!!) человеком здесь управляют либо ум, либо тело. Если тело, то совсем просто. Это такая жрущая скотина, которая движется от кормушки к кормушке. Коровы, которые никогда не отважатся далеко отделиться от стада. Ничего они не боятся так сильно, как самостоятельного мышления. Заманить такую скотину на бойню легче легкого. Знай разбрасывай приманку… Прекрасно,
– А если ум? – спросил Тухломоша подобострастно.
Он был на седьмом небе, что с ним серьезно говорит сам Лигул.
– Если только ум, без воли, без характера, человек получается вялый, слишком гибкий, сегодня говорит одно, завтра другое, сам себя опровергает, мечется и в результате остается на месте. Если слишком долго думать, очень скоро выясняется, что «за» всегда столько же аргументов, сколько и «против». Что беги, что на месте стой – все одно. Подходи к такому олуху – бери эйдос, и пусть потом сомневается, был у него эйдос или не было.
– Ну а третий путь? – жадно спросил Тухломон.
– Третий путь как раз то, что выбрал для себя этот проклятый Буслаев. Железная воля, характер, определенность. Воля, которая обуздывает ум, мешая ему стать разрушительным. Ум в ограничении ума, как это ни смешно. Та же воля обуздывает и тело, заставляя его работать, тренироваться, страдать и не разваливаться раньше времени. К телу отношение утилитарное, без небрежения, но и без страсти. Нет, этот парень опасен! Опасен уже сейчас, хотя еще не определился, – сказал Лигул, впервые забывая проверить, какое впечатление произведут его слова на слушателей.
На всякий случай Тухломоша закивал так усердно, что едва не потерял голову.
– Да, пока что Буслаев нейтрал. Он не принадлежит ни мраку, ни свету, но кто знает, куда он повернет завтра? И это тот, кому я должен отдать опостылевшее бремя власти! Я так давно не бывал на свежем воздухе! Как мне хочется выбраться из кабинета, подышать серными парами, пройтись по Тухлой Долине от Трещины Мертвецов к Впадине Гнили. Постоять у виселиц в Роще Самоубийц, послушать их нежный скрип!
Тухломон пошевелил пальцами ног. Этим единственным незаметным жестом он решился выразить сомнение, что Буслаева пустят порулить мраком. Скорее уж рак на горе сам себя сварит и подаст с пивом, чем Лигул уступит хоть десять сантиметров трона.
Вслух же Тухломон и Гервег принялись заверять Лигула, что никто и никогда его не заменит. Где Буслаеву взять его опытность, осторожность, прозорливую взвешенную мудрость?
– Вот именно что негде! – без тени иронии согласился начальник Канцелярии. – Недостатки можно простить рядовому бойцу, от которого требуется лишь его меч, но не руководителю. Буслаев пока не готов, и я сомневаюсь, что вообще будет готов. Но пока у него силы Кводнона, он опасен. Силы сами по себе никак не окрашены. Их можно повернуть как к свету, так и к мраку…
Лигул вскочил и забегал по кабинету, то появляясь в зеркале, то исчезая. Тухломон едва успевал следить за ним глазами. Лигул выплевывал слова быстро, как шелуху семечек.
– Хорошо, что мне удалось вручить Буслаеву дарх. Он думает, что его дарх как все дархи – пусть думает. Если Буслаев все же не устоит и потеряет эйдос, тем лучше. Если нет, его принесут в жертву. Я же останусь в стороне.
Чуткий Тухломоша встревожился. Он опасался искренности начальника Канцелярии больше, чем его раздражения. Сейчас Лигулу хочется быть откровенным, а через час он поймет, что неосторожно наболтал слишком много, и придет к выводу, что если нельзя убрать слова, то всегда можно убрать уши, которые услышали лишнее.