Первый удар (сборник)
Шрифт:
Итак, несмотря на то, что Воррендер буквально за считанные минуты поменял свою оценку ситуации на прямо противоположную, выбора у него уже не оставалось. Линейные корабли того времени не отличались ни высокими скоростями, ни особо выдающейся маневренностью. Более того, выполнить потенциально спасительный поворот «все вдруг» Воррендер просто не решился. В отличие от Флота Открытого моря британский Большой Флот весьма редко практиковал подобное упражнение. Можно предположить, что командующий британской эскадрой предпочел риск еще большего уменьшения дистанции риску столкновения двух или более кораблей при повороте (с понятными фатальными последствиями). В результате драться ему пришлось сначала на контркурсах (впрочем, в этой фазе боя действенным был
Несомненно, следует признать, что шансы уйти у 2-й британской эскадры линейных кораблей были. Одним из немногих преимуществ Воррендера являлся (как бы парадоксально это не звучало) небольшой размер его эскадры – что придавало строю его линейных кораблей несомненную гибкость в сравнении с неповоротливым строем разнотипных германских линкоров, «отягощенных» уже начавшими отставать додредноутами. Кроме того, избранный Воррендером курс привел к тому, что при бое на отходе норд-вест сносил густой дым от пушечной стрельбы и из труб его собственных кораблей прямо на догоняющие германские корабли. Но фон Ингеноль начал свой маневр многими минутами ранее, и его эскадры выходили в точку открытия огня развернутыми, полностью изготовленными к бою. Последствия этого сказались не сразу – но результат первых десяти минут артиллерийского боя действительно оказался решающим; и в данном случае капитан ван дер Бургх совершенно прав.
– Мальчик мой, – фрегаттен-капитан Дальвиг оторвался от окуляров бинокля и посмотрел на гардемарина с тем превосходяще-вальяжным выражением в глазах, которое Клаус-Рихард уже успел позабыть за прошедший час. – Когда ты будишь старым, испытанным в боях полным адмиралом, заслужившим полную грудь крестов всех мастей и размеров, ты, сидя в верном кресле-качалке, сможешь высказывать свои пожелания в подобной форме. Но не раньше!
Гардемарин Аугсбург стоял по стойке смирно, глядя в палубу и мучительно стараясь скрыть желание умереть от горя и боли. В рубке снова появились живые люди: стоял за штурвалом напряженно щурящийся рулевой, держал рукоятки машинного телеграфа полузнакомый лейтенант, вызванный из намертво заклиненной разбитым мамеринцем орудийной башни. После отповеди старшего офицера лейтенант поглядывал на вздумавшего высунуться гардемарина с иронией, рулевой же догадался притвориться глухим. То и дело прибегали и убегали матросы-посыльные, чьи ноги заменили исковерканные переговорные трубы и перебитые телефонные провода. Теперь Дальвиг мог позволить себе быть самим собой – какой бы на самом деле маской это не оказалось.
Посланный в кормовую рубку, Клаус-Рихард не добежал туда: просто не успел. Получив несколько прямых попаданий крупнокалиберными снарядами, «Кайзерин» вывалилась из строя, заметно оседая носом. Сам гардемарин Аугсбург равнодушно насчитал по крайней мере четыре: куда-то в носовую оконечность ниже ватерлинии, в кормовую башню орудий главного калибра, в боевую рубку и в кормовую. Броня последней была вдвое тоньше, чем носовой, и в ней не уцелел никто. Застыв перед расползающимся пятном дыма, которым сочился исковерканный цилиндр, венчавший кормовой комплекс надстроек, Клаус-Рихард буквально оцепенел – и следующие минуты просто выпали у него из памяти.
Потом было что-то еще, а «еще потом», через двадцать или тридцать минут, он попал под командование закопченного и незнакомого офицера неразличимого ранга, руководившего тушением пожаров на миделе и на корме. Пожары были сильными, тушить их пришлось долго, и в одну из страшных минут где-то в очаге гулко
Никого с более высоким званием на мостике к этому времени так и не появилось, как не появился там больше ни один из приписанных к «Кайзерин» гардемаринов. Так что фрегаттен– капитан имел полное право высказать ему свое мнение о вопросе. Ну и пусть…
С опять почти не удивившим его самого равнодушием Аугсбург подумал о том, что вполне возможно остался единственным живым из гардемаринов строевого класса, приписанных к линкору, и что бой уже почти наверняка проигран.
– Можешь быть свободен.
Командующий линкором фрегаттен-капитан отвернулся. Мнение сопляка по поводу «можно» и «нельзя» его, разумеется, не интересовало. Разбитый, пылающий остов последнего вражеского эсминца застыл всего в какой-то паре десятков гектометров от не дающей более десятка узлов «Кайзерин»: уцелей на англичанине хотя бы один торпедный аппарат, и их запросто могли бы достать торпедой. Да и вообще записать эсминец в будущие учебники как потопленный огнем их противоминного калибра было в любом случае полезно. Так сказать, посильно отплатить германскому народу за жертвы, принесенные при постройке флота. Флаг англичане спускать не собирались – и это окончательно делало происходящее честным и законным.
В любом случае рядом не было больше ни одной подходящей цели. Обогнав невезучий «Кайзерин», ушла вперед даже 2-я эскадра, на пятом корабле растянувшегося строя которой развевался флаг его старшего брата. Далеко впереди рычало и грохотало, из опоясанного неясными вспышками сектора горизонта тянуло густым, стелящимся вплотную к волнам дымом. Ритмично и одноголосно рявкали 150-миллиметровки, у бортов пылающего эсминца вставали и опадали похожие на сахарные головы пенные холмы промахов, почти мгновенно исчезающие в столпотворении волн.
– Еще один!
Чем бы ни занимались все находящие в рубке, – как один, они повернулись к офицеру, указывающему вперед. Повисла пауза.
– Нет, – после паузы не очень уверенно сказал кто-то. – Очень дымно. Но, кажется, все держатся пока…
– Около 20 градусов правее ближайшего.
Снова повисло молчание, прерываемое только руганью: двое равных по старшинству лейтенантов вырывали друг у друга бинокль. Клаусу-Рихарду, разумеется, оптики не досталось, и он снова со страданием посмотрел в угол: туда, где в линолеум палубы вварилась свернувшаяся кровь его друга. Мысль о том, что он не сумел осознать смерть Ресторффа сразу, приводила его в такой ужас, что от этого становилось трудно даже просто дышать.
– Там дым клубами. Как висел, так и висит. Не различить. Четыре бы узла к нашим – и мы бы тоже там были, а так…
Это сказал Дальвиг, и несколько человек машинально кивнули. После этого, подойдя ближе к рубочной щели, будто это могло помочь, в указанном направлении посмотрел и сам гардемарин Аугсбург: просто затенив лоб ладонью. Далеко… Но все равно число едва различимых серых пятен, поблескивающих в дыму вспышками выстрелов, вроде бы никак не изменилось.