Перья
Шрифт:
Теперь мы уже были на вершине горы и взбирались на крышу старого здания по узкой винтовой лестнице, цепляясь в кромешной темноте за каменные стены, скользкие и маслянистые от прикосновения многих рук. Вдруг затхлая теплая тьма разом осталась позади, и мы оказались на крыше, обдуваемой ветром раннего иерусалимского утра. В сером первобытном сумраке — таком же, что стелился над водами в первый день Творения, — виднелись силуэты закутанных в талиты людей. Столпившись у каменной ограды с той стороны, откуда открывался вид на Храмовую гору, они пристально смотрели на восток.
Внизу, прямо под ногами у нас, в Сионской горнице, заколдованной в этот час своей пустотой, легендарные пеликаны по-прежнему терзали себя и кормили собственной кровью птенцов; их изображения напоминали о последней трапезе Назарянина, в ходе которой тот, разделив с учениками хлеб и вино, предложил им свои тело и кровь [247] .
247
Свод над криптой в Сионской горнице подпирает мраморная колонна с рельефным изображением пеликанов на ее капители. В силу упомянутой автором легенды пеликаны являются одним из принятых символов в христианской иконографии.
Небосклон над горизонтом медленно алел, очертания гор на востоке проступали все резче, и теперь могло показаться, что вырезанные из черной бумаги горы наклеены на основу из красной бумаги. Отец молча глядел на Масличную гору, высматривая там, в еще не развеявшейся темноте, разрушенные надгробия над могилами, в которых так и не обрели надежного успокоения его первая жена и мой брат Реувен. В глазах у отца блестели слезы. И тогда взошло солнце.
Это был первый восход, увиденный мною в жизни.
Мы уже вернулись на улицы проснувшегося города, когда отец со вздохом сказал:
— Тебе еще предстоит узнать, что время — великий дракон, хвост которого тянется из болот бесконечного прошлого, а глаза жадно рыщут там, где положен предел далям будущего.
Взглянув на меня, он проверил действие своих слов и добавил, что сегодня я стал свидетелем одного из вечных сражений, ведущихся людьми с этим драконом. Не имея в руках ничего, кроме своих календарей и хронометров, люди могут разве что поцарапать ему шкуру насечками отмеряемых ими часов, дней, месяцев, лет. Это неравная битва, но люди не оставляют попыток смирить чудовище.
— Мой дед гонялся за ним по горам, — сказал отец, указывая правой рукой на горизонт к востоку от нас. — Он не страшился его и верил, что время можно смирить молитвой, совершаемой в тот момент, когда тьма сворачивается перед светом нового дня.
Все вокруг мирно спали, продолжил отец свой рассказ, когда мой прадед и его друг рав Хия-Давид Шпицер, автор книги «Ниврешет» [248] , взбирались на вершину Масличной горы. Там, вблизи русской церкви — на ее высокую башню в те дни как раз поднимали колокол, который русские паломники волоком доставили в Иерусалим из Яффо [249] , — они вставали лицом к востоку и записывали точное время, в которое верхняя кромка солнечного диска появлялась над горами Моава. Их товарищи, остававшиеся на крыше синагоги «Хурва», фиксировали точное время восхода, видимого в том месте, где находились они. Так им удалось установить, насколько восход в Иерусалиме задерживается тенью, которую отбрасывает на город Масличная гора.
248
Р. Хия-Давид Галеви Шпицер прибыл в Иерусалим из Пресбурга (Братиславы) в 1873 г. и не покидал город до своей смерти в 1915 г. Делом его жизни стало исчисление точных галахических сроков произнесения различных молитв и совершения иных действий, предписанных еврейским законом. Его книга «Ниврешет» («Светильник»), содержащая элементы полемики с гелиоцентрической системой Коперника, вышла в 1898 г.
249
Самый большой из размещенных на башне Вознесенского монастыря колоколов (308 пудов, или 5 тонн) был отлит в России и доставлен в Иерусалим в феврале 1885 г.
Зимой и летом, ночь за ночью они поднимались на вершины окружавших Иерусалим гор, пока не составили точную таблицу времен, с помощью которой стало возможно в любой день года совершать утреннюю молитву в самый ранний срок, по многократно упоминаемому в Талмуде обычаю древних. Прадед и его друзья, рассказывал отец, твердо верили, что, если многие сыны Израиля станут заканчивать чтение Шма с восходом солнца, смежая «Освобождение» с Молитвой [250] в краткий миг наибольшего благоволения свыше, путы времени
250
«Освобождение» — название благословения, произносимого после чтения Шма, а Молитва (с прописной буквы) — название произносимой сразу же вслед за ним главной еврейской молитвы, иначе именуемой «Шмоне эсре», или «Восемнадцать», по числу входящих в нее в будний день благословений.
— Теперь ты, возможно, поймешь, почему меня так расстроил пожар, уничтоживший солнечные часы в Махане-Йегуда, — сказал, погладив мою руку, отец.
Мы вышли к зданию «Терра Санта» [251] , в котором располагались тогда факультеты Еврейского университета, лишившегося своего прежнего места с превращением горы Скопус в изолированный от израильского Иерусалима анклав. Бросив взгляд на его верхние этажи, отец выразил уверенность, что я непременно стану со временем знаменитым ученым, коль скоро моими предками были такие замечательные люди. И кто знает, добавил он, может быть, именно мне суждено найти лекарство от полиомиелита, этой страшной болезни, уносящей столько человеческих жизней.
251
Большое четырехэтажное здание францисканского колледжа Terra Santa («Святая земля»), расположенное на Французской (она же Парижская) площади в центре Иерусалима было построено в 1924–1927 гг. и использовалось Еврейским университетом до 1967 г., когда, с одной стороны, завершилось строительство его нового кампуса в районе Гиват-Рам и, с другой стороны, освобождение Восточного Иерусалима в результате Шестидневной войны позволило начать работы по восстановлению старого университетского кампуса на горе Скопус.
На губах у меня, вероятно, мелькнула недоверчивая улыбка, потому что отец тут же спросил, почему это Хаимке Вейцман, сын мотыльского дровосека [252] , мог спасти великую Британскую империю в годы войны, разработав способ изготовления ацетона из кукурузы и картофельной шелухи, а я не смогу принести исцеление страждущему человечеству? Ведь моими предками в трех поколениях были смелые, вдохновенные люди, не страшившиеся бросать вызов реальности! Да к тому же в моем распоряжении будут современные лаборатории Еврейского университета, — и отец снова указал на здание, мимо которого мы проходили.
252
Хаим Вейцман (1874–1952) — выдающийся ученый-химик, многолетний глава Всемирной сионистской организации и первый президент Государства Израиль, родился в селении Мотоль (Мотыли) в Белоруссии.
— Ты еще Нобелевской премии удостоишься!
Он мечтательно изобразил мой триумф: вот я стою перед королем Швеции, надевающим мне на шею золотую медаль. И тогда, выступая перед участниками торжества, я, конечно, упомяну в своей нобелевской лекции отца, не жалевшего сил на изыскание истинной аравы и безропотно сносившего ради этого людские насмешки. Деда, странствовавшего по просторам бесконечной синевы. Прадеда, который каждую ночь оставался у переправы через Ябок и боролся с драконом времени до зари.
— Если бы его колыбель стояла в Лондоне, а не в Иерусалиме прошлого века, твой прадед был бы назначен главным астрономом Королевской обсерватории в Гринвиче. И если тебе нужны доказательства, посмотри на доктора Песаха Хеврони [253] , выросшего у него на коленях и получившего от него начатки своих познаний. Вот чего смог достичь иерусалимский юноша, не испугавшийся испытать себя в большом мире!
Отец стал восторженно рассказывать про замечательного математика, научные достижения которого снискали признание повсюду от Японии до Голландии и с которым пожелал лично встретиться профессор Эйнштейн в ходе своего визита в Иерусалим.
253
Песах Хеврони (1888–1963) — известный израильский математик, лауреат Премии Вейцмана, родился в иерусалимской семье хасидов Хабада, был в юности блестящим учеником ешивы. Приступив к изучению математики только в юношеском возрасте, он продолжил учебу в университете Цюриха в 1909–1912 гг. и, защитив там докторскую диссертацию, добился больших успехов в своих дальнейших научных занятиях.