Пещера
Шрифт:
— Разумеется, можно.
— Ваше здоровье, Виктор, хоть вы на редкость бестолковы. — Мишель был чуть навеселе и в самом лучшем настроении духа. Он жадно ел, болтал без умолку, гораздо откровеннее, чем обычно, и, не переставая, пилил Витю за то, что он не купил хлеба, за то, что он баба и не знает жизни. «Еще несколько уроков, и я буду ее знать», — подумал Витя. — Ветчина отличная, — говорил Мишель, — и вино тоже недурное. В графине есть коньяк, но его я вам не рекомендую. Наш метрдотель, Альбер,
— У вас есть метрдотель?
— Был. Его рассчитали, когда дела стали хуже. Я был этому очень рад… Не тому рад, что дела пошли хуже, а тому, что рассчитали метрдотеля. Во-первых, только maman могла держать заведомого вора, а, во-вторых, к чему нам метрдотель? Состояние у нас крошечное. Maman его временно прибрала к рукам… Вам не нравится вино?
— Нет, вино отличное, — ответил лениво Витя. Он думал, что Мишель от всего — от оперетки, от вина, от женщин, от жизни — получает в десять раз больше удовольствия, чем он. — Ваше здоровье!
— В общем, вы довольны вечером? Не скучали?
— Не притворяйтесь, Мишель: «скучали» самое неподходящее слово, вы это отлично знаете.
Мишель опять весело засмеялся.
— Вы правы. — Он налил еще вина в стаканы. — Женщины очень ко мне лезут, но я знаю им цену. Все они одинаковые: и герцогини, и наши сегодняшние. Моя, кстати, была гораздо лучше вашей!
— Я не нахожу.
— Уж вы мне поверьте! Я это дело знаю. И тут вы сплоховали!
— Послушайте, Мишель, а мы не заболеем?
— Ни в каком случае! — уверенно ответил Мишель и дал технические разъяснения. — А заболеете, так будете лечиться. Нельзя заранее отравлять себе существование.
— В этом вы правы. Это главное несчастье. Я недавно научился бриться: пока боялся бритвы, ничего не выходило. Такова и жизнь.
— Я во всем прав, но не умею говорить так образно как вы. Сыр отличный… Два семьдесят пять? Неужели три двадцать? И здесь переплатил! Скажите, друг мой, зачем вы заказали ту третью бутылку шампанского? Можно было отлично отделаться двумя.
— Не я спросил. Они сами потребовали.
— Еще бы они не требовали! — Мишель смотрел на Витю с благодушным пренебрежением, видимо ни в грош его не ставя. Это стало у него привычкой: все, что делал Витя, Мишель тотчас объявлял верхом непрактичности. — Давайте теперь считаться.
— Потом сочтемся, не к спеху. «Никогда не откладывай на завтра того, что можно отложить на послезавтра».
— Это ваш жизненный девиз? Нет, нет, сегодня! — Мишель вынул карандаш и стал подсчитывать на валявшейся тонкой бумажке от веронала. — За автомобиль заплатил я, двенадцать франков, так что шесть скинуть… Я вам должен сто четыре франка.
— Однако!.. Неужели мы истратили больше двухсот?
— А вы думали? Что? Большая
— Да, — кратко ответил Витя. Он сразу пришел в дурное настроение. «Хорош бюджет — деньги от Муси!.. Мишель хочет знать, сколько я от нее получаю. И, конечно, думает, что это гадко: жить на чужие деньги и тратить по сто франков в ночь на разврат. В самом деле, это очень гадко! Да, нашел, чем гордиться!..»
В коридоре послышался шорох. Мишель поспешно встал и отворил дверь.
— Жюльетт, это ты? Ты не спишь!
— Дай, пожалуйста, мне стакан, Мишель. Мне хочется пить.
— Хочешь вина? Зайди, ты в пеньюаре отлично можешь ему показаться.
— Нет, я налью воды из-под крана… Впрочем, дай вина. — Она подошла к двери, оставаясь в неосвещенном коридоре.
— Доброй ночи, мадмуазель Жюльетт, — сказал Витя. Надеюсь, это не мы вас разбудили?
Жюльетт ничего не ответила. Мишель протянул ей стакан с вином.
— Ты здорова ли?
— Здорова… Спокойной ночи… Мишель, который час?
— Три часа. Что это у тебя такой странный вид? Ты бы, знаешь, закрыла лицо руками, как преступник из общества, проходя перед газетными фотографами.
— У меня болит голова… Спокойной ночи. Не пей так Много. Спокойной ночи, Мишель!
— Спокойной ночи, — проворчал Мишель с досадой. Он вернулся к столу.
— Странная девушка моя сестра, — сказал он, наливая себе еще вина, как бы наперекор совету Жюльетт.
— Она на меня не сердится?
— За что?
— Не знаю. Быть может, за то, что мы так поздно вернулись.
— Только не хватало бы, чтобы я терпел ее контроль! Достаточно того, что я не слежу за ней.
— Она ничего худого, кажется, не делает.
— О нет! Жюльетт всю свою жизнь построила на логике. Она самая рассудительная женщина в мире. Именно поэтому она не имеет у мужчин успеха… А в самом деле, пора спать, — сказал он, потягиваясь. — Я отлично сплю после вина. Но недолго, часов пять, а мне нужно ровно восемь часов сна.
— Спокойной ночи… Так не заболеем?
— Какие глупости!.. Вы посмотрели, у вас есть все, что нужно? Одеяло? Подушка?
— Благодарю вас. Вот читать нечего. Дайте мне какую-нибудь книгу, — зевая сказал Витя.
— У меня книги больше политические. Ведь вам роман?
— Что хотите… Какую это книгу так хвалил тогда в казино Серизье?
— Не интересовался. Романов у меня нет, а книгу, которую хвалил Серизье, я буду читать последней.
— Вы очень его не любите? — небрежно спросил Витя.
— Терпеть не могу.
— Потому, что он социалист?
— И поэтому, и по другим причинам. А вы его любите?
— Ценю.
— Я забыл: ведь вы демократ. Можно ли вас спросить: пошли бы вы на смерть ради Серизье?