Пешки
Шрифт:
Несмотря ни на что, в людской в этот выдающийся вечер выдающегося дня было необычайно шумно. Ясноглазая (на другие комплименты язык просто не поворачивался) Марионетта, бывшая не боле десятка лет назад просто рябой Марькой, женой бакалейщика, решившего как-то вывести в свет не слишком-то и легальные финансы, изволила самолично метаться по небольшой пристройке, творя первозданный хаос и сея разрушения. Несчастный домовой, бывший и до этого представителем редкой вымирающей нечисти, при виде вылетевшей из-за печи туши так называемой хозяйки едва не самораспылился от удивления. Вообще-то, как и всякая порядочная реликтовая нечисть, домовой крайне дорожил своей тушкой и в этом неприветливом да безрадостном доме подрабатывал из любви к искусству, так как родимая хибара уже давно грозила
Вечер сегодня был выдающимся. Подпоясавшись половинкой детского чепчика, Граджат вылез из большой щели в полу, вернул на место связку репья от мышей, вытер маленькие ладошки о половую тряпку и уж прикинул фронт работ на сегодня, как оказался едва не сбит дородной тёткой, в которой с трудом да опознавалась-таки хозяйка дома. Несчастный домовой был настолько растерян этим событием (за последние семь лет он и духа-то её в людской не чуял), что даже забыл бороду под ворот запихнуть, чтоб невидимым сделаться, за что и поплатился. Кряхтя и постанывая, Граджат со второй попытки выбрался из старой маслобойки, куда её отправила тяжёлая ножка хозяйской дочурки. Края его узилища были покрыты налётом жирка.
— Непорядок! — сурово пропыхтел домовой на расточительность девки — помощницы, но быстро вспомнил вечно пустые хозяйские горшки с налётом махристой плесени и успокоился.
А что хозяйка в людскую ночью заглянула, то даже хорошо, то даже веселей по хозяйству. Пусть бабы пряжу прополощут, иль тесто подходить замесят, пока он тут мышей попугает, да золу соскребёт. Всё потеха, как в былые времена. Эх, детишек только не хватает, помельче да попискливее! Домовой грустно вздохнул, покосился на хозяйскую дочку и сморщился: от такой хозяину родному детишек уж не надо. И без того в роду дурней хватает.
— Маменька, ну что ты валакаешься, — капризно пробасила несостоявшаяся невестка так премерзко, что несчастный Граджат чуть обратно в маслобойку не забился с перепугу, — вытряхивай!
— Ты б ещё громче рявкнула, оглашенная! — зашипела на излишне голосистое чадо маман. — Батяню разбудишь — будет тебе и мазь и помада с пудрой ремнём через задницу! Совсем подурела?
Домовой приподнял свои лохматые уши и насторожился: не очень-то он одобрял всякие ссоры да склоки между домочадцами. Только сбегать, наученный горьким жизненным опытом, не спешил: может по делу совещаются. Бабы ж без ругани и рубаху не оденут. Того и гляди сейчас помирятся да за работу примутся. Эх, вот бы ещё песню каку жалостливую завели б…. Расчувствовавшись от нахлынувших воспоминаний, Граджат не утерпел и выглянул из-за угла печи на бабские хлопоты. От увиденного порядочного и благовоспитанного домового чуть удар не хватил.
Две внушительные фигуры в свете большого семисвечного канделябра (чародейские шары не дешёвые, их расход смотритель кущ уж в любом случае заметил бы, не свечки. чай), выглядели колыхающимися грозовыми тучами. Из одёжи на двоих было пара коротких кружавчатых панталон, утягивающие новомодные корсеты, да один на двоих срамной халат в крупную ромашку. Сверху же у каждой поверх приличной косы, а может и вместо неё был страшный мохнатый вязаный блин. «Уж лучше б ведьмы были, — ошарашено подумал добропорядочный дедок, — с ведьмами спокойней, чем с блаженными». И при всём безобразии, сточки зрения доброй домашней нечисти, хозяйки ещё с чердака тюк прошлогоднего сена притащили и закапались в него по самые уши, только что с ногами на стол не влезли.
— Ну как? — нетерпеливо подпрыгивала вокруг стола девица. — Не томи, давай скорее!
— Сама этот чертополох ищи, раз такая умная! — огрызнулась хозяйка, переступая по неметёному полу босыми пятками. — Вишь, какой список травница столичная отбухала. Не скупилась, зараза прожорливая. Тут и половины не натрясёшь за раз. А заняться нечем — возьми вот траву тереть. Силушку твою всё равно ни на что путное применить нельзя…
Не
Пока домовой раздумывал над проблемой человеческих взаимоотношений, производства потомства и возможностью переехать к новым хозяевам, вонь от рассыпающейся в труху жухлой травы стала просто невыносимой. Граджат нащипал с хвоста хозяйского кота шерсти и запихал в широкие кожистые ноздри, чтоб не расчихаться и не выдать себя. Оскорбившись на такое отношение, представитель семейства кошачьих коротко фыркнул на распоясавшуюся нечисть и перелёг на навесную полку. Но потаённым надеждам блюстителя семейных уз не суждено было сбыться: весь набор толчёного сена был безжалостно ухнут в широкую миску с отборной сметаной. Ступка туда никак не помещалась и догадливое чадо задвинула лишний ингредиент ногой под лавку.
— Маменька! Ты на себя и так уж полмиски вылила! — гневно пыхтела девица, усердно втирая в спину родительницы чудо — состав противного болотного цвета и убойного запаха тараканьей отравы. — Имейте совесть! Мне нужнее! Вон у тебя и так батяня никуда не денется, а я ещё и замуж хочу!
— Тебе, доня, и два бидона не помогут. Не отвлекайся!
Оклеветанная копия родительницы обиженно надула губки и принялась втирать усерднее, с тайной надеждой содрать зловредные пятна вместе с кожей, продолжая ныть и призывать к порядку родственницу. Примерно на середине её бессвязной и невразумительной, по причине скудного словарного запаса юного борца за справедливость, речи поруганное достоинство кота взяло верх над природной ленью. Животное, преодолевая все жировые излишки, почти беззвучно перетекло с полки на стол и, потоптавшись немного по травяным руинам, уверенно запустило немалую лапу в сметану.
— Ух, злодей! — в сердцах взвизгнул рачительный Граджат и запустил в подлого расхитителя хозяйского имущества собственным передником.
Толи от нечеловеческого вопля (вопить по — человечески ниже достоинства для порядочного домового), толи от угодившего по голове тяжёлого от многолетней грязи чепца, толи, что наиболее вероятно, от вкуса бессовестно изгаженной сметаны кот взвился в воздух и ровнёхонько приземлился на лицо хозяйке. Чтобы тяжёлое пузо не соскальзывало по не успевшей толком застыть чудо — мази, для надёжности зверь зафиксировал себя на живом носителе всеми когтями разом. Заорав прямо в кота что-то матерное и пронзительное громче охотничьего рога, женщина заметалась по кухне. Следом за ней бросилась взволнованная шумом дочурка, стараясь стянуть агрессора за хвост, чем лишь укрепляя его в намереньях не сдавать полюбившуюся высоту. Хозяйка, давясь подшёрстком и не переставая орать (надеялась, видать, звуковой волной избавиться от живого кляпа), сшибла на пол канделябр и носилась по людской уже в почти полной темноте.
— Ах, ты ж мать честна! — всплеснул ручками домовой и кинулся самоотверженно тушить рассыпавшиеся по полу свечки, хорошие, самодельные, такие так просто и не погасишь.
— Мыша! — заголосила вдруг не своим голосом девица при виде услужливой домовой нечисти, взлезла на стол, спихнув немалыми телесами на пол остатки загубленного гербария, и уж оттуда принялась смело верещать баском, вторя беззвучной мамаше.
Несчастный старый домовой схватился за сердце и лишь вжимал мохнатую голову в узенькие плечики, когда над ним в очередной раз пролетала, разбрызгивая остатки мази, миска, выбранная нервной девицей за средство защиты. Сено же вовсю потрескивало под радостными язычками пламени, подбирающегося к краю сброшенного хозяйкой халата.