Песнь Самайна
Шрифт:
Молча смотрели друг на друга чужак и староста. Говорили глазами, которые врать не умеют. Наконец, староста не выдержал, заговорил и сам удивился, что за слова вырвались из его рта:
– Кузнец нам тут нужен.
Чужак неловко подвинулся, словно останавливая себя от преждевременной радости. Ясно было, что дальше этой деревни он бы до зимы никуда не дошёл.
Староста о сказанном не жалел. Подвески для Самайна – дело важное, но и землю вспахивать, и кобыл подковывать всегда нужно. Два года без кузнеца – это и так слишком долго, посему отказываться
– Дом дадим с кузней, где прежний умелец жил. Баб у нас много хороших – найдёшь себе нову жёнку, – поймав предупреждающий взгляд чужака, староста быстро добавил: – А коли не захочешь, так всё равно будет, кому дитятю твою бабским премудростям научить. Да и спрос на ремесло есть, у нас железо любят, а тех, кто его ковать умеет, уважают.
Северянин коротко кивнул, так, что староста понял: говорить тот без дела не любит. За него наковальня да молот лучше скажут.
– Как звать то тебя, я запамятовал? – спросил староста спустя мгновения тяжёлого молчания.
– А я и не говорил, – пророкотал северянин, и старосте показалось, что в уголке его губ, словно выточенных их камня, промелькнула озорная улыбка. – Локка меня звать. Локка, сын Норда.
И старосте невдомёк было, что Нордом величали родину чужака, так что представился тот просто Локкой, сыном Севера.
– Что ж Локка, отоспишься тут на полатях сегодня. Дочку всё-таки бабе отдай, отогреет её, простыни чистые найдёт. А назавтра я тебя в дом отведу обживаться.
Локка кивнул.
Перед сном попросил у жены старосты чистых простыней да нагретой воды. Сам дочку отогрел, укутал и, не выпуская младенца из рук, улёгся в три погибели на полатях.
Той ночью в избе плакал сын старосты. Надрывно, капризно.
А дочь кузнеца только иногда открывала свои голубые глаза и пристально, молча, смотрела в темноту, словно видела там больше, чем остальные.
Старица
Локка быстро обжился в деревне.
Кузнеца тут и вправду уважали, но если дело не касалось ковки да починки, его дом обходили стороной. Даже спустя три года, он так и оставался чужаком.
Единственным частым гостем в доме кузнеца была старица.
Сгорбленная, опирающаяся сухими руками на кривую дубовую трость, она, вероятно, помнила ещё те времена, когда жители деревни приносили жертвы старым богам, сжигали идолов и встречали Самайн с предвкушением, а не страхом.
Те времена прошли, а мудрее старицы в деревне по-прежнему не было никого. Вот только не мудрость привела её в дом кузнеца, а одиночество. Её тоже уважали, к ней приходили за советом, за травами, за позабытой ворожбой, но никогда не наведывались просто так, с гостинцем или добрым словом.
Вот и нашла старица в доме кузнеца друга, сына, да ещё и внучку.
– Тебя как зовут, серебряная моя? – спросила старица, поглаживая девочку по пепельным, почти белым, как зимнее небо волосам.
Малютка, лет четырёх от роду, внимательно посмотрела на гостью голубыми глазами, отбежала и спряталась за
– Ба! – воскликнула старица. – А глаза то какие! Небось, душа старая, мудрая.
Кузнец, не привыкший к гостям, только тогда и вспомнил о приличиях да долге хозяина. Он вежливо пригласил старицу сесть за стол, пока его дочка неуклюжими детскими ручками накидывала мятую скатерть и выставляла две крынки простокваши, едва их не расплескав.
– Так как зовут чудо это? – переспросила старица, берясь за угощение.
Простокваша оставила на её морщинистых губах густой белый след. Девочка, следившая за странной гостьей, едва заметно улыбнулась.
– Рогнедой зовут, – ответил кузнец, пристально смотря на дочь.
– И что, молчит до сих пор?
Кузнец не ответил, залпом выпивая простоквашу.
Внезапно девочка сделала какой-то быстрый жест руками и с мольбой уставилась на отца.
Локка тут же растаял, с улыбкой потрепал дочь по белокурой головке и предупредил:
– Можешь, можешь. Только от дома далеко не уходи.
Девочка закивала и выбежала за дверь, быстрая, как осенний ветер.
– Ба! – протянула старица. – Значится, не молчит. На своём, безмолвном балакает.
– Мать у неё такой же была. Я от неё жестам научился. Теперь дочь учу.
Старица пожевала губами, слизывая с них остатки простокваши.
– Локка, сын Севера, ты ведь так назвался?
– Да, матушка, – покорно ответил кузнец.
– Совет тебе дам непрошеный, Локка, сын Севера. Уж не обозлись, – старица поглядела на кузнеца, будто прикидывая, достоин ли тот её разговорчивости. – Ты в деревне то всем скажи, что дочка твоя говорить умеет, просто не любит. Мол, душа у неё хрупкая.
– Ты мне дочь юродивой назвать советуешь? – Локка привстал из-за стола, но под ехидным взглядом мутных глаз старицы сел обратно, насупившись.
– Это другие так её назовут, коли узнают, что немая. Была б мальцом, никто и слова не сказал бы. А женщинам у нас голос не для сплетен нужен. Ну, ты и сам знаешь, третий год уже в круг на Самайн садишься.
– И третий год Рогнеда молчит. И ничего, – пробормотал Локка.
– Это пока ничего. Думают, что мала слишком. Думают, что испугалась, пока ты с ней по лесу бродил, вот и молчит. Пусть лучше так и думают. Люди у нас добрые, да пугливые больно.
Старица не стала ждать благодарности за непрошеный совет. Встала с кряхтеньем, опёрлась на трость и побрела прочь из избы.
– Придёте ещё, матушка? – тихо бросил ей вслед Локка.
– Приду, сыночек, не оставлю. Серебряную твою хоть научу тому, что с такими глазами знать положено, ты ж не додумаешься.
Бледное северное лицо кузнеца порозовело, и он поспешно вскочил на ноги, чтобы помочь старице переступить через высокий порог.
Рогнеда наблюдала за уходящей гостьей из кустов можжевельника, буйно растущего под окнами почти каждого дома деревни. Северянке понравилась эта сухонькая старушка, понравился запах трав, исходивший от её одежды.