Песнь Самайна
Шрифт:
Даже наоборот, едва северянке минул шестнадцатый год, в дом кузнеца зачастили сваты, и, видят боги, Локка скорее предпочёл бы сгинуть в зимнем лесу, чем выдавать свою кровинку замуж.
Сватались разные женихи. К кому-то кузнец относился хорошо, других – на дух не переносил, но, что бы ни думал сам Локка, последнее слово он всегда оставлял за Рогнедой.
– Мать твою за меня отдавать не хотели. Она дочкой ярла была, тонка, как изморозь, красива, как сама зима. Что думаешь, послушалась она отца? Нет. Сама меня выбрала, без спросу ко мне сбежала. И
Рогнеда кивала, не понимая, отчего кто-то хочет её в жёны взять.
Мало того, что немая, так ещё и на первых красавиц деревни совсем непохожая. Они были маленькие, ладные, изгибистые, как кувшины. Все, как на подбор, темноволосые, с бровями вразлёт и глазами тёплыми.
Как с ними сравниться высоченной, выше многих мужчин, северянке, которую и ущипнуть не за что – сплошные кости, да тело закалённое?
Может, Рогнеда и не осознавала своей красоты. Но Локка ясно видел, как все мужики деревни смотрели на его дочь. И не важно им было, что немая, Песнь спеть не может, взор их желанье затуманивало, так что шли свататься, не подумав дважды.
Рогнеда ничьё имя отцу не шептала. Не из гордости, а потому что вообще смысла замужества не понимала.
«Ну, зачем мне замуж? Нянчить, доить, драить? За. Мужем. За. Кем-то. Зачем оно мне…» – думала северянка, отказывая очередному жениху.
А когда староста с сыном в их избу нагрянули, так Рогнеда вообще в лицо розовощёкому юнцу беззвучно рассмеялась и жестами припомнила ему выдранную прядь да годы тумаков и наговоров.
Локка переводить не стал. И так ясно всё было.
– Ты бы приструнил девку свою, – ворчал староста. – Сколько ей? Шестнадцать уже? Почти перестарок. Всех распугает, останется без кола, без двора.
– Прав ты, добрый человек, прав, – соглашался Локка, выпроваживая гостей за дверь.
А после брал Рогнеду на охоту.
Локка насвистывал, приманивая дичь, Рогнеда стреляла без промаха, и в избе потом устраивался настоящий пир.
О сватах кузнец с дочерью не заговаривал – сам не горел желанием отдавать свою кровь и плоть недостойному мужу.
***
Зимой Локка занемог.
Свалился прямо за работой, едва успев раскалённые щипцы отпустить. Рогнеда вернулась из избушки старицы, нашла отца, сгорающего в лихорадке, и побежала обратно – за травами.
Всю ночь Локка бился в бреду, пока Рогнеда утирала ему лоб тряпицей и вливала в пересохшие губы настойки.
Северянка тихо плакала, молясь кому-то, кого не знала. Можжевельник за окном молчал, не шепча ей больше заверений.
К утру жар спал, но Локка не очнулся. Рогнеда использовала все травы, о которых знала и даже потратила редкий корень, что в сундуке под замком лежал, но кузнец продолжал спать, ровно дыша.
Так прошла неделя.
Ковать Рогнеда не умела, заказы жителей лежали недоделанные в кузне. Платить до времени никто
Кто-то из сердобольных матушек приносил Рогнеде по одному яичку, да по ломтю хлеба. Но зима для всех была голодной, и щедрее быть никто не мог.
Когда Рогнеда размочила в воде последнюю краюху, чтобы накормить отца, ей оставалось только взяться за лук со стрелами да пойти в лес.
В лесу было тихо. В этой тишине снег звонко скрипел под валенками юной охотницы, мешая ей подобраться к зверью. Да и какое зверьё? Хомяки, суслики давно по норам разбежались, впали в спячку. Кабанов в этих лесах отродясь не было. А зайцев без отцовского свиста Рогнеде в жизни было не приманить.
Охотница блуждала по лесу до темноты, не выпустив ни одной стрелы. Пару раз между деревьев мелькала яркая шубка лиса, но лисов Рогнеда никогда не убивала. Слишком умными они ей казались, слишком похожими на хитрых, озорных людей.
Полная луна взошла над корявыми ветками деревьев, освещая лес и Рогнеду тусклым светом. Охотница была, как на ладони, и ей казалось, что где-то за сугробами над ней хихикают русые зайцы, которых она не может ни приманить, ни поймать.
Руки окоченели. Северянка брела по снегу, проваливаясь через каждый шаг. Обмороженное лицо саднило, пальцы, скрючившись, сжимали лук, покрывшийся инеем.
Вновь упав, Рогнеда уже не смогла подняться. Она лежала на искристом снегу, смотря на чистое звёздное небо.
«Увидеть бы ещё раз тучи», – думала охотница, уплывая в мир снов и ледяного спокойствия.
Звёзды были холодными. Рогнеда до рези в глазах смотрела на них, борясь с желанием уснуть. Только две звезды казались жёлтыми. Нет, золотыми.
Они были так близко, и напоминали знакомые, выдуманные в ночь Самайна глаза.
На грани сна, Рогнеда почувствовала, как кто-то ткнулся ей в щёку мокрым носом.
Шёпот осенних листьев, невозможных в зимнем лесу, не давал Рогнеде потерять сознание. Бок пригревала чья-то шерсть. Северянка изо всех сил тянулась к этому теплу. Ей казалось, что под пальцами у неё сминался мягкий мех.
Кто-то коснулся легче, чем пёрышком, сомкнутых век Рогнеды. Не было больше сил бороться со сном, и охотница обмякла. Последнее, что ей померещилось – будто яркий зверь взвалил северянку себе на спину и понёс через морозную тьму к деревенским домам.
Той ночью Локка проснулся, резко сев на лавке, укрытой шкурами.
По его лбу катились капли пота, а перед глазами всё ещё мелькали отголоски сна.
Локка вскочил на ноги, будто и не лежал немощно почти две луны, схватил уголёк и прямо на белой печи стал рисовать то, что ему приснилось.
– Тут постараться надо будет, работа тонкая, – приговаривал он, резкими штрихами делая чертёж.
Краем глаза Локка заметил движение в избе. Ему показалось, что Рогнеды нет на её ложе в кутном углу, но когда он повернул голову, дочь лежала там, где ей положено. Мирно спала. Только отчего-то в охотничьем платье и заснеженных валенках.