Песни

Клячкин Евгений Исаакович

Это был самый урожайный месяц в моей жизни. Виноват, наверное, отпуск, проведенный именно так, а не иначе. В этой песне основное — ощущение от пушкинских мест. Сначала пришла мелодия.

1967

Моим друзьям

Памяти Юрия Визбора

Бежит под горку жизнь моя, ее все меньше остается. И если нам еще поется, — спасибо вам, мои друзья. Спасибо милым голосам, нам приносившим утешенье и ясность посреди сомнений, которой не находишь сам. Неразделимы вы и я — что чье в душе моей и в теле? Пускай кто хочет, тот и делит, Вы — плоть моя, мои друзья. Кому еще мне доверять?! Кто не солжет ни в ту, ни в эту? Ах,

сколько кружит над планетой ветров попутных, чтобы врать! Нас Бог избавил от вранья, а вот годков отмерил скупо. Но жаловаться тоже глупо, любимые мои друзья! И слова нет для нас «потом», — нам в лица дует черный ветер. Тем меньше мы на этом свете, чем больше вас — увы! — на том. Пока на чашечках кривых весы удерживают гири, — мы сохранимся в этом мире — живые среди вас — живых… Бежит под горку жизнь моя — ее все меньше… А вас все больше… Ее все меньше… А там все больше… 24 октября — 7 ноября 1984

Посыпались мои друзья за черту… Вернувшись из Москвы после похорон Юры, я написал песню, которая стала прощальным подарком ему. Когда писал, я все время помнил, что он ее — слышит…Тускнеют огоньки уходящего поезда, и остается серебристое сияние Творчества, и, твердея на глазах, из него вырастает профиль, в котором ничего уже ни изменить, ни добавить нельзя. Рождается Легенда.

1989

Моим ровесникам

В. Молоту — в день 33-летия — с любовью.

«Идет бычок, качается…» О чем ему мечтается? Наверно, позабыли мы слова. Уже полжизни прожито и оглянуться можно бы, но так, чтоб не кружилась голова — холодной оставалась голова. Себя тащили волоком, и под ногою облако нарочно принимали за туман. Хоть годы шли спиралями, друзей не растеряли мы, зато теряли теплые дома — уютные и зыбкие дома. Девчонки наши катятся, одергивая платьица, на саночках, на саночках с горы. И все идет, как водится — встречаются, расходятся, как маленькие теплые миры — далекие и пестрые миры. А нам грустить не хочется, что появилось отчество, а имя лишь осталось для друзей. И пусть доска качается, но только не кончается, и пусть бычок не падает на ней! И пусть бычок не падает на ней! И пусть бычок не падает на ней! И пусть бычок не падает на ней… 20 сентября 1973

Моим ровесницам

Как наши девочки спешат — послевоенный бурный старт (ах, эти равные возможности для всех!). Вот пионерская труба, а вот помада на губах, и робкий взгляд наш натыкается на смех. Как наши девочки спешат — не приравнять к полету шаг — мы безнадежно и бездарно отстаем. И ослепительный моряк — тот победительный варяг, и эти ленты сумасшедшие на нем. А наши девочки спешат, и нам уже не помешать, и силуэты их теряются вдали. И только эхо, как в горах, повторит медленное «ах», и дрожь прокатится по темечку Земли. И когда мы войдем в игру, у них к исходу первый круг, и ничего нет удивительного в том, что наш букетик из надежд подходит мало для одежд, окрашенных в страдания лиловый тон. И снова девочки спешат, не завершив, уже начать, и век смыкается над ними, как вода, и от движения руки бегут прощальные круги, и слово «наши» отплывает навсегда. Пересекаются пути — чужая женщина сидит, и где в ней спрятана та первая, одна? Она печальна и добра… Но, милые, признать пора — мы так отстали, что и вам нас не догнать. 3–7 мая 1978

Песня «Моим ровесницам» написана сразу после встречи выпускников ЛИСИ, посвященной 20-летию окончания института. Через денек позвонили мне: «Женя! Мы тут собрались, подходи и ты». — «Что же вы мне раньше не сказали! Я

жену как раз отпустил, маленький ребенок дома один, оставить не с кем». — «Ну что ты, с ума сошел! Мы, может быть, никогда больше не встретимся». — «Сказали бы раньше, я бы придумал что-нибудь. А много вас собралось?» — «Человек десять». — «А кто? — А так, одни девчата…»

Нам было по 43 года. «Одни девчата» меня как стегануло. Пойти я не смог. А девчат своих я решил увековечить…

1978

Мой выбор

Развернуты стяги — в какой уже раз! — и каждый кричит: «Голосую!» Но снова похлебку готовят из нас, вот только неясно — какую. Смешно препираться гороху с лапшой — кому быть для супа заправкой. Но повар попробовал нас: «Хорошо! И перчик сгодится, и травка!» И разный доход, и в аренду завод, и выборы — все понарошку, пока ты не можешь влиять на того, кто крутит в котле поварешкой. Едок ты мой милый! А кто же — еда? Да ты же — все снова и снова… Я буду за выборы! Но лишь тогда, когда выбирается Повар! 26 февраля — 3 марта 1989

Мокрый вальс

Валерию Молоту

Как непрочны двери у страны доверья для того, кто верит только в замки. Значит, неизбежно гасит нашу нежность, нашу нежность — тяжесть чьей-то руки. Что нас больше учит: время или случай, — вряд ли важно, если даже поймешь. Но когда нас давит сон страшнее яви, выйди ночью под мерцающий дождь. Все надежды, слышишь? — он тебе надышит — дождь бессонный, шелестящий в ночи, плеск оваций в зале или губ касанье, губ касанье можно в нем различить. И пока над нами голубое пламя неизвестной, нас хранящей звезды, — будет, как и прежде, сердце греть надежда, унося нас далеко от беды. 3–5 сентября 1972

Я сочинял моему другу песню «Мокрый вальс» и думал, что у них еще что-то может склеиться, вернуться. В общем-то вернулось, склеилось, но ненадолго. Черепки вообще склеиваются плохо.

1989

Молитва

Ты сказал мне, Господи, — «выбирай». Не давай мне, Господи, власть на пробу. Длинную, о Господи, память дай и лиши, о Господи, длинной злобы. Господи, не дай мне забыть друзей. Радостью, о Господи, можно ранить. Сам решу я, Господи, что сильней, ты на их предательства — дай мне память. Мне прости, о Господи, слово «месть», им не дай, о Господи, слово «грустно». Господи, оставь их как они есть — пусть им будет, Господи, только гнусно. Голыми лопатками на углях, — Господи, тебе, я знаю, хуже. Имя твое треплют на всех углах, — Господи, прости, что ты мне нужен. 23 августа 1965

Москва-Ленинград скорый

Под ногами мостик ахнет, охнет, капля на окне, капля на окне дрожит и сохнет — вот ее и нет. Перебор колес на ксилофоне — шпалы, как в бреду. Что ни оборот — я понял, понял — не могу, бегу! Я бы мог чему-то научиться, но сперва — успеть! Впереди и позади — столица! — некогда смотреть. Низкая поземка цвета стали — все же тоже след, черные леса горизонтальны — вертикалей нет. Голые пригорки — как спортсмены. Я и сам спортсмен! Шпалы, переезды, перемены — все без перемен… 4–5 марта 1968

Моя современница

Ты небо рисуешь — синим и серым рисуешь — скалы, потом — мужчин — обязательно сильными, а женщин — конечно, слабыми. Но небо — лишь изредка синее, а серое — вовсе не скалы, и вот — приходится быть — сильной, а хочется быть — слабой. Середина августа 1965