Песни

Клячкин Евгений Исаакович

Осенний романс

Отчего в глазах прозрачно-карих золотая грусть? Не печалься, славный мой товарищ, больно, ну и пусть. Разве это осень, если сброшен первый жёлтый лист? Если столько ласки сердце носит? Милая, очнись. Не грусти, коль жизнь покажется одинокою — это кажется. Обязательно окажется кто-то нужный на пути. И как странно всё изменится, неизвестно куда денется, что мешало нам надеяться от беды своей уйти. Красною листвой земля согрета — гаснущий костёр. В лес, осенним золотом одетый, я войду, как вор. В синей вышине сомкнулись кроны в жёлтое кольцо. Посмотри же на свою корону, подними лицо. И, судьбой не избалована, вдруг проснёшься ты коронованной, царство осени бесценное упадёт к твоим ногам. И, прекрасна, словно Золушка,

ты на месте в этом золоте, и сама, как драгоценность, ты, хоть себе не дорога. Вздрагивая, ляжет на ладони крохотный листок. Ты не бойся, мы тебя не тронем, жёлтый огонёк. Опускайся где-нибудь в сторонке — мы замедлим шаг — где твои братишки и сестрёнки меж собой шуршат. В этом шорохе услышится: Ах, как дышится, ах, как дышится! Даже, падая, колышется каждый листик, погляди! Разве можно разувериться, если любится и верится, если хочется надеяться, если столько впереди. 28 июня — 23 июля 1973

Осенняя песня

В небе облака из серой ваты, сыровато, серовато — не беда, ведь я привык… В луже эта вата намокает, и, волнуясь, пробегает под водою мой двойник. Люди даже днем не смотрят в окна, на дожде антенны мокнут — телевизоры в тепле… Город подставляет небу крыши, притворяясь, что не слышит танец капель на стекле. Вечер дарит свету отраженья, и квартир немые звенья повисают над двором… Ветер отражения полощет. Он на ощупь ищет площадь и освистывает дом. До 3 ноября 1964

Осенняя цыганочка

Мучит голову рассвет — осень год за годом. Нету дня и ночи нет — славная погода. Капли скачут на стекле — городские шутки! Ах, не будет ли светлей днем хоть на минутку. Год ли, день ли — так сошлось: все по счету платишь. Даже брызги от колес — все летят на платье. Не промажет ни одна — все сполна досталось. Да была ль в году весна? — Сроду не бывало. Завести коня во двор, запереть ворота. Кто там бродит — гость иль вор — думать неохота. А подумать — все равно, все равно — сворует. Оглянись, с кем пьешь вино? Кто тебя целует? Мучит голову рассвет. Что ж, рассвет — и только. Не спрошу: «Вам сколько лет?» Осеней вам сколько? Ночь проходит по земле, капли бьют цыганку. Вроде стало веселей, только наизнанку. Только наизнанку. Только наизнанку. 18 сентября 1978

«Осенняя цыганочка» — редкий случай сплава музыки и стихов, музыки оригинальной совершенно… Стиль цыганочки выдержан, музыка же абсолютно своя. Есть и отчаяние, и ирония. Истоков не было, она сама родилась. Как песня «Грустная цыганочка» оказалась, увы, пророческой, так и в этой песенке что-то сбылось. Своего такого опыта не было, наверное, придумано.

1989

Осень

Осень — падают сомненья, осень — гнутся мачты сосен, осень — близятся решенья, вот такое время — осень. Осень — время расставанья, дом забит и сад заброшен, и последнее свиданье лишь с тобой одною, осень. Осень — север голубее и слабей дыханье юга, в ломком золоте аллеи, где-то тихо зреет вьюга. Осень платит не по капле, осень платит полной мерой и за меченые карты, и за верность, и за веру. Шепот слышен на полсвета, горизонт прозрачно-ясен, и чиста моя планета — вот что значит слово «осень». 20–21 сентября 1974

Осень. Утро

Романс

Листва на откосе. Остатки колосьев. На поле — последний предзимний парад. Но мы постепенно отступим от темы и вступим в осенний пылающий сад Волос ваших медных, движений победных, ленивых движений на бледной заре и стянутых осью висок — переносье, плывущих, похожих на темный порез, зрачков ваших черных, что так обреченно и так далеко начинают светить, когда из неверья рождается вера и рвется дыханье на этом пути… И ваш аромат наполнял этот воздух, и вами пронизаны были слова, и падали веки, как падают звезды… И пахли цветы. И ложилась трава… 25 октября — 6 ноября 1969

Остров Валаам

Белые барашки на воде и в небе, Белый пароход у скал на сером фоне тянется, зевая, И висят деревья меж землёй и небом — Детская картинка из далёкой сказки тут

же оживает… Бим-бом — катится звон Между водой и облаками. Дин-дон — чей это звон? Что там воде отвечают камни? Ничего не знаем, ничего не надо, Ничего не помним — не было потерь и нет приобретений. Только что рождённым нез накома радость, Но и боль, конечно, тоже не знакома — мы всему поверим… Бим-бам — сам Валаам, Дно прогибая, поднялся грузно. Дин-дон — да, это он, — Видно, как дышит мохнатой грудью. Волосы-деревья на груди могучей Ветерок бегучий всколыхнёт, играя, и утихнет сразу, Каменные брови сведены сурово, А в тяжёлых скулах прячется улыбка — нет суровых сказок… Дин-дон — в нас этот звон. Только бы он не прекращался. Бим-бам — нам это, нам — Вместо последнего «прощайте». Дин-дон — только не стон, Звон уходящий, нам на счастье. Дин — один. Дон — закон. Бим — грустим. Бом — потом. 9 декабря 1982

«Памяти» — для памяти

Рвется к нечистой власти орава речистой швали…

А. Галич

Над проселками листья — как дорожные знаки, К югу тянутся птицы, и хлеб недожат И лежат под камнями москали и поляки, А евреи — так вовсе нигде не лежат. А евреи по небу серым облачком реют. Их могил не отыщешь, кусая губу: Ведь евреи мудрее, ведь евреи хитрее, — Ближе к Богу пролезли в дымовую трубу. А. Городницкий Хор Опять жиды диктуют, как нам жить. Из всех щелей полезли по Расее. Пора, пора по новой их просеять и желтою звездой отметить: «жид!» Вон тот, который все привык считать — строчит ли песню или там рассказик, — пускай-ка прежде паспорт нам покажет, тогда увидим, стоит ли читать. Они считают: правда все решит! Они считают: главное — дать цену. Так пусть дают! А ну, катись со сцены! Еврей, который вылез, — это жид. Романтик Как будто не конец восьмидесятых, а только что задушен пятый год. Разрешено пощупать виноватых, а тот, кто ищет, — он всегда найдет. Хор Да что скрывать — и Ленин был еврей. На сколько был — на столько ошибался. А вспомнить, на кого он опирался, — тут ясно, что влияние кровей. И если кто-то в чем-то жидоват — повсюду лезет и во все суется, — слегка копнуть — и сразу же найдется прабабка, тетка или старший брат. Романтик И лозунг есть — такой для сердца милый, он массой овладеть всегда готов И станет он материальной силой: Спасать Россию — значит бить жидов. Хор Жиды, ну сколько нам от вас терпеть! К труду, в поля! В родном Биробиджане. А откровений ваших как не ждали, так и не ждем — ни прежде, ни теперь. Да, в чем-то Гитлер был неправ тогда! Но суть он понял: только путь, который ведет еврея через крематорий, — единственное средство от жида. Романтик Увы, умолкло сладостное пенье! В тиши рабочих мест сокрылся хор. Но сохранилась сила впечатленья, и сердце бьется, бьется в упоенье… Автор И требует развязки разговор. 10–13 июня 1987

Памяти Владимира Высоцкого

Ну что тут будешь делать! — не шаг, а бег. Век поиска пределов — двадцатый век. Что атомно-смертельный — само собой, но главное — предельный, как ближний бой. Плывет под самолетом земля-ковер. А чуть ступил — и вот оно: кто — кого! Компьютер выдал четко предел для мышц, и из «девятки» «сотку» не пробежишь. Бескрайний космос узок и мал уже: предел для перегрузок — пятнадцать «же». Смертельные пределы так манят нас! Нам надо в каждом деле дать высший класс! И вот она — гитара: всего — семь струн, и падают удары, как зерна в грунт, и вырастают песни, хрустя корой, и гонит твое сердце по веткам кровь. Нет на тебя похожих — ты свой предел, сдирая с пальцев кожу преодолел. Не чая сохраниться, под крик: «Не сметь!» ты пересек границу, чье имя — смерть. И плата — бесконечна, и нет в ней лжи. Ты будешь первым — вечно, и вечно — жив. 2–6 февраля 1983

Высоцкий считал себя именно поэтом, который просто поет свои стихи. Я не согласен с такой позицией. Попробуйте отделить тексты песен Высоцкого от его авторской интонации, от его неповторимого голоса. Честное слово, они многое утратят. В стихах авторской песни не хватает чего-то, что добавляет именно музыка. Удельный вес музыки и слова колеблется. Я считаю: если стих заполняет собой все, музыку трудно туда втиснуть. Стихи определяют смысловой рисунок, а основное настроение дает музыка.

1981, Калинин