ДАВИД (вежливо). Пока еще не решил, но, наверное, в киоск.
ГЕОРГ. Там только в восемь откроется.
ДАВИД. Сейчас уже восемь.
ГЕОРГ. Тогда вообще в девять.
ДАВИД. У меня сегодня день рождения.
ГЕОРГ. Ты останешься здесь, пока не спустится мать.
ДАВИД. Мама?
ГЕОРГ. Мы должны поговорить с тобой, мальчик мой.
ДАВИД. Со мной? (Хохочет.) Обязательно вдвоем?
ГЕОРГ (пропускает его слова мимо ушей. Отложив газету, просматривает
остальную почту). Конечно же и на этот раз никаких писем от Бенгта Халлберга [1] тебе не пришло. Кто бы сомневался.
ДАВИД. Ну и что, мне наплевать.
ГЕОРГ (встает. Забирает у него чашку, когда тот отворачивается). И чему же ты тогда радуешься?
1
Выдающийся шведский джазовый пианист и композитор.
ДАВИД. Верни мою чашку! (В ярости.) Дай сюда!
ГЕОРГ. Неужели ты такой идиот, что веришь, будто Бенгт Халлберг будет писать тебе письма?
ДАВИД. Отдай чашку, я сказал.
ГЕОРГ. Не пора ли посмотреть правде в глаза?
ДАВИД. Дай сюда чашку, не то убью.
ГЕОРГ. Тот, кто ни копейки не зарабатывает, ни на что не имеет права… Согласен? Раз не работаешь, так и не шастай сюда. Думаешь, тебе можно брать все что угодно, чтобы потом жрать по ночам у себя наверху? Что за хамские привычки! Ты что вообще о себе возомнил?
ДАВИД. Тебя не касается, что я о себе возомнил.
ГЕОРГ. Ну давай, ударь же меня. Попробуй ударь!.. Чего ты медлишь? Я жду! Давай же!
ДАВИД. Это не твой кофе.
ГЕОРГ. Да что ты говоришь! Каждая капля, выпитая тобой в этом доме, заработана моим трудом — в то время, пока ты валялся с книжкой и читал сутки напролет. Знаешь что, с меня хватит! Теперь ты пойдешь работать, хочешь ты того или нет. Хватит!
ДАВИД. Вот как.
ГЕОРГ. Да-да! И мама со мной согласна. Что, не веришь?
ДАВИД. Я верю только, что ты сам в это веришь.
ГЕОРГ. Давай-давай, посвисти мне тут еще. (Ставит чашку на стол.) Посмотрим, кто свистнет последним. Посмотрим… кого она выберет.
ДАВИД. Но ведь я тоже помогаю… Я делаю… Я ведь делаю… Что-то я делаю.
ГЕОРГ. Как же, делаешь! Все делаешь, только не умеешь ничего.
Пауза.
Какого черта ты вдруг возомнил, что станешь пианистом? Это тот самый педик из Стокгольма, что сюда приезжает, вбил тебе в голову такую идею? Да ты ведь даже в школе с горем пополам учишься, у тебя в голове все шиворот — навыворот. (Бьет себя по лбу.)
ДАВИД. Сильней бей!
ГЕОРГ. Предупреждаю: если я еще раз увижу тебя с этим гнусавым придурком, то… Только попробуй попадись мне в темном переулке со своим извращенцем, я тебе такое устрою — забудешь, кому надо жаловаться.
ДАВИД не уходит. Включает радио.
Голос Арне Турена [2] : «В ближайшее время будет написана последняя глава о жизни Чессмана. Найт повторяет свой приговор: Чессмана нельзя помиловать. Вчера вечером губернатор Гудвин Найт еще раз подчеркнул, что не собирается смягчать наказания Кэрила Чессмана, но новый адвокат последнего сообщил, что все еще надеется помочь молодому писателю избежать газовой камеры Сан-Квентин. Если ничего непредвиденного не случится, последняя глава жизни отчаянного тридцатидвухлетнего писателя Кэрила Чессмана будет написана в тюремной газовой камере через
пять дней, в пятницу, в 10 часов утра. Последняя попытка спасти Чессмана предпринята сегодня. Доктор Вильям Ф. Грасвел, старший врач Сан-Квентина, телеграфировал губернатору: „Я твердо убежден в том, что этот человек психически нездоров. Я также уверен в том, что он совсем не ‘Бандит с Красным Фонарем’“. Писатели детективного жанра и другие представители литературных кругов Нью-Йорка заявили, что собираются ходатайствовать о помиловании Чессмана. Доктор Нигли К. Титерз, доцент университета Темпл и один из ведущих специалистов страны в области пенитенциарной системы, в обращении к губернатору предложил пощадить Чессмана, „чтобы использовать его в качестве подопытного кролика для науки. Он не рядовой преступник. Это очень одаренный человек. Моя просьба основывается на том факте, что обществу крайне мало известно о криминальной психологии. Наука должна извлечь пользу из этого случая, попытаться изучить, как и почему человек становится врагом общества“. После внимательного изучения ходатайства Эрл Уоррен, бывший губернатор штата, который в настоящее время исполняет обязанности председателя Верховного суда Соединенных Штатов, пришел к следующему заключению: „Раз население США всерьез отнеслось к принятию закона о смертной казни за похищение людей, то сейчас перед нами именно тот случай, который требует подобного наказания. Нет никаких особых предписаний о том, что закон не распространяется на людей, пишущих книги“. Кэрилу Чессману осталось жить двадцать семь часов. В очередном выпуске новостей в полдень мы сообщим, как…»
2
Арне Турен (1927–2003) — шведский журналист и дипломат.
(Слушает, глядя на ДАВИДА, затем выключает радио.) Я тебе очень советую обратить внимание на одну вещь. Послушай, я не шучу…
ДАВИД. Как мне надоели твои упреки! Что там еще?
ГЕОРГ. Что еще? Сколько раз тебе говорить, чтобы ты не смел ходить в мою комнату?!
ДАВИД. Как тут сосчитаешь, сколько раз ты мне это говорил, ты ж все время талдычишь одно и то же!
ГЕОРГ. Трогаешь мои пластинки… мой саксофон…
ДАВИД (кричит). Да не ходил я в твою комнату! Слышишь? Не ходил!
ГЕОРГ. Почему тогда мундштук вчера был весь в слюнях, когда я вернулся домой? Чего ты орешь?
ДАВИД. Ты разве вчера не запирал дверь в свою комнату? (Дверь открывается. Оба прислушиваются.) Вот и твоя мать.
Пауза.
Что это?
Кто-то спускается по лестнице, напевая нервным голосом: «Ах утро, ты прекрасно». Братья переглядываются.
МАРТИН входит на кухню, неся поднос с кофейником, чашкой, очками и пепельницей. На нем темно-серый костюм, белая рубашка, полосатый галстук-бабочка. На лице отчаяние. Застывшие волосы тщательно расчесаны на пробор и покрыты гелем. МАРТИН нервничает, пытается это скрыть, зная, что больше не в силах противостоять желанию выпить: сегодня то же, что и всегда? — тяжелые времена, одиночество, непонимание окружающих, презрение к самому себе. Дает выход своей нервозности, то и дело поправляя бабочку, одергивая манжеты, стряхивая с одежды невидимый пепел, переставляя вещи с места на место, ковыряясь в зубах и т. д. Насвистывает. Периодически притоптывает ногой, словно в такт своему внутреннему ритму. То и дело в его речи появляются интонации, полные жалости к самому себе, проскакивают свидетельства давно утраченного величавого изящества. Еще одно обстоятельство: он метрдотель, лакей, подавальщик, в пошлой роли подчиненного с его символическим ожиданием, откровенно демонстрирующий счастье и гордость оттого, что это все сделал он: смотрите, как я накрыл на стол и т. п.