Петька
Шрифт:
— Вот видите эту девочку, — дядя провел пальцем по фотографии, на которой сидела девочка с закрытой головой. — Она была вашей ровесницей, — сказал дядя. — Когда мы ушли, душманы ее убили… Ее больше нет в живых.
На фотографии она была, как живая.
— А кока-кола? — спросил в конце урока Петька. — Где кока-кола?
— Кока-кола на базе, — ответил дядя.
Было видно, Петьке расхотелось мечтать об Афганистане, теперь он мечтал о базе. Я не слушала дядю, потому что была занята — я сидела на первой
— Душманы так называются, потому что забирают души? — спрашивала я, когда, держась за твердый дядин палец, вместе с ним и Петькой шла домой по мосту. Петька не снимал пилотку.
— Нет.
— Потому что душат? — спросил Петька.
— Нет… Просто так называются, и все, — ответил дядя, глядя в канаву.
— А ты плевал им в лицо? — спросила я.
— Душманам? — переспросил дядя. — Нет…
— Почему?
— Потому что я — летчик-истребитель, — ответил он. — Свысока мне не дотянуться до них слюной.
— А в Афганистане есть ракушки? — спросила я.
— Наверное, есть…
— Может быть, на месте Афганистана раньше было море, потом Бог выкачал из него воду за то, что там душманы, и осталось одно дно с песком?
— Там всегда был песок…
Мы сошли с мостика и пошли по гальке, мимо магазина «Колос». Дядя шагнул в него и столкнулся с дядькой Витькой, который все еще ходил в трусах, хотя поднимался холодный ветер.
— Сейчас он его убьет, — сказал Петька. — Фашиста…
Дядькин Витькин орел клюнул моего дядю в грудь — тугую, дуговую. Но дядя поправил ремень на поясе и улыбнулся дядьке Витьке.
— А Бог есть? — спросил Петька, когда дядя вышел из «Колоса» с прозрачной бутылкой под мышкой.
— Я не знаю… — сказал дядя, и его палец в моей руке стал тверже.
— Свысока не видели? — поинтересовался Петька, и я подумала, до чего же он — Петька — умный.
— Не видел, — ответил дядя, взялся влажным от моей ладони пальцем за металлическую крышку на бутылке, дернул на себя, и крышка звякнула о гальку.
— Пальцу не больно? — спросила я.
— Он у меня нечувствительный, — ответил дядя, и глотнул из бутылки.
Я поняла, что он делал этим пальцем.
Показалось дно чемодана, и дядя вернулся в Афганистан. Он ушел, неся в руках пустой теперь чемодан, и, когда садился в поезд под мостом, из уголка улыбалась девушка. Мы с Петькой забрались на мост и, взявшись за перила, махали хвсоту поезда. Мост качался под нами — вверх-вниз. Одной рукой Петька придерживал на голове дядину пилотку. Больше дядя не привозил мне ни цветых шариков, ни кока-колы Он исчез из моей жизни так же скоропостижно, как появился.
Я часто думала про третью старушку. Где ее похоронили, ведь я не видела кладбищ в том первом городе. Там
— Петька, давай мы тебя похороним, — сказала я, когда мне надоело терпеть.
— Зачем? — спросил Петька.
— Я тебя пожалею, — ответила я.
— Зачем? — спросил Петька.
— Мне нужно кого-нибудь пожалеть, — сказала я, и Петька согласился.
Петька завернулся в простыню, как я ему сказала, и лег на пол возле пуфика. Он хотел похорониться в дяди Сашиной фуражке, но я надела ему на голову целлофановый пакет. У нас не было свечи, и я поставила на грудь Петьки небольшой светильник, зажгла его.
— Ты умер, Петька, — сказала я. — Ты умер.
Петька заплакал.
Я сидела на коленях возле него на полу с крышками от алюминиевых кастрюль в руках.
— Тан-тан-тан-тан-тан… Бах… Тан-тан-тан-тан-тан… Бах…
Петька плакал, а я думала, хорошо, что у него замотаны руки, и он не сможет снять очки. Когда пришла тетя Галя и узнала, во что мы играем, она отхлестала полотенцем сначала Петьку, потом меня. На следующий день мы пошли с дядей Сашей на море, качались на мосту и прыгали по шелковым барашкам.
Я пересыпала песок из кулака в ладонь. Песчинки не были такими мелкими, как в песочных часах. Эти были частицами измельченных ракушек, иногда в песке попадались обточенные волной стеклышки. Песок сыпался, сыпался, и мы снова переехали — с окраины города в центр.
А старый Петькин дом так и не снесли. Сначала он стоял и ждал своей судьбы, казавшейся такой же неизбежной, как судьба кроликов, нами съеденных. Но прошло время, а дом стоял, как будто его передумали сносить или о нем забыли. Из земли по-прежнему торчали все те же деревянные колышки, огораживающие территорию палисадника. И, наконец, через несколько лет в него въехали какие-то люди, которым был нужен дом. А дом оказался вовсе и не таким старым. Он даже поновел, напрочь забыв про старых своих жильцов, про меня и про Петьку, про тетю Галю, которая хотела жить по-человечески.
Я пошла учиться в другую школу. За партой со мной сидел уже не Петька. Со стены над доской сняли Ленина, на его месте осталось только светлое пятно. К тому времени уже всем стало понятно, что никаких желаний Ленин не исполняет.
Дядя Саша получил участок земли за городом. В летние дни мы выезжали на его красном Запорожце на огород, где дядя Саша разбил очень ровные грядки под огурцы и помидоры. Работал он в белой панамке и все тех же синих спортивных штанах. Петька носил воду, я рыхлила землю тяпкой. Было весело. Мы пели — я первым голосом, Петька басом. Дни рождения мы отмечали вместе — я, Петька и дядя Саша родились в один день февраля.