Петька

Ахмедова Марина

— Да стой ты! — говорила она, выпускала Петьку и снова начинала ходить по квартире, повторяя те же замечания.

Когда мы вернулись в белый дом, мне показалось, он как-то присел, стал приземистей.

— Мне не нужно это старье, — говорила тетя Галя про прежнюю мебель — двустворчатый полированный шифоньер, диван на коротких ножках и Петькину желтую кровать.

— Мать, оно не старое, — тихо отзывался дядя Саша, собирая в пакет картофельные очистки для кроликов.

Петькину кровать и все остальное можно было похоронить в канаве. А дом туда не отнести, и даже Петька не знал, как поступают со старыми домами.

Вещи

пока оставались на своих местах, но в доме сделалось пусто. Или пусто сделалось самому дому. И когда я думала об этом доме и о других домах, жильцы которых скоро переедут в новые пятиэтажки, мое сердце, как обычно, складывалось вдвое. То был вполне еще прочный дом, с палисадником и сараем для кроликов.

— Надо все менять, — говорила тетя Галя. — Надо жить по-человечески.

А вот я не хотела перемен. Мне не нравилось, когда на смену лета приходила осень, особенно в этом неуютном городе. Не нравилось, когда котята превращались в гулящих кошек. Мне не понравилось, когда мы переехали из первого города во второй, а третья старушка легла на кровать и не смогла встать, даже когда за нами ночью пришла машина и повезла нас в аэропорт. Она слала мне письма, мы читали их вместе с Петькой, Петька пунктиром подчеркивал в них ошибки, хотя сам был троечником. Мне не нравилось, что третья старушка после нашего отъезда так и осталась навсегда в кровати, и я думала, что, наверное, скучно вот так лежать одной целый день и думать о переменах, которые случились и сделали тебя самого ненужным. И я еще думала о том, как поступать с переставшими быть нужными людьми, которым уже не скажешь «Будет… будет…», потому что они лежат и знают, что ничего никогда не будет. В канаву их не сбросишь — туда попадают только ненужные вещи. Правда, как-то осенью в канаву свалился теленок и плавал с открытыми глазами в ее черном иле несколько дней. Волны в канаве не поднимались, но в ней было слабое, непонятно откуда взявшееся течение, и вот оно прибило теленка к мостику без перил, по которому мы каждый день ходили в школу. Теленок смотрел на нас снизу, и Петьке было страшно идти по мосту. Он зажмуривался и шел, щупая доски ногами. Потом теленка убрали и даже положили новый мост в нескольких метрах от старого — широкий, с железными перилами. Я продолжала ходить по старому, потому что на новом у меня щемило. Я шла, смотрела в канаву, а ее густая вода ничего не просвечивала, и я думала — что делать с людьми, если они дошли до своего предела, перестали быть нужными, но до сих пор пишут письма? Где им найти место?

Мне не нравилось думать о том, что, когда я выросту, внизу моего живота появится широкий треугольник. Мне не нравилось, что Петькина семья переезжала в другой дом, в котором были балкон и лоджия, но не было палисадника. Мне много чего не нравилось, но моими желаниями никто не интересовался. Я загадывала их, глядя в хитрые глаза Ленина на классной стене, но он ничего не исполнял. И тогда я поняла, что бога, правда, нет.

— Где новый год встретишь, там его и проведешь, — говорила тетя Галя, спеша с переездом.

В одно холодное утро, когда солнце выглядывало как назло, потому что с ним становилось еще тоскливее, дядя Саша натянул резиновые сапоги и отправился в сарай. Там он развесил по стенам узкие дощечки с металлическими лямками по углам.

Петька не выходил в палисадник, и я скрипнула сарайной дверью. Дядя Саша сидел на низенькой табуретке. Он обернулся на скрип.

Я успела заметь, какое твердое у него стало лицо. Его лицо можно было сравнить с мягкой булкой, очерствевшей оттого, что ее вовремя никто не съел. У дяди Саши на лице была корка черствости, а раньше я думала, что нечувствительные у него только пятки.

— Где вы их похороните? — спросила я.

Дядя Саша сконфузился.

— Мы их съедим на новый год, — дядя Саша снова стал мягкой булкой. — Мама приготовит жаркое.

— Вы думаете, бог есть? — зачем-то я задала вопрос, не имеющий отношения к кроликам.

Дядя Саша сконфузился еще сильнее.

— Ты иди, — сказал он. — Поиграй с Петькой, пока я тут управлюсь.

Дядя Саша управлялся с кроликами до самого вечера.

— Петька, не ешь! Не ешь, Петька!

Мы сидели в новой квартире за столом. Тетя Галя, поджимая губы, ворочала длинной ложкой в кастрюле у плиты. Они переехали, но для того, чтобы зажить по-человечески, ей не хватало спального гарнитура.

— Дорого, мама, дорого… — тихо говорил дядя Саша.

Тетя Галя стукнула по столу большим глубоким блюдом, внутри которого лежал посыпанный мелким укропом кролик.

— Не ешь! — сказала я Петьке. — Это — кролик.

Петька заплакал.

— Дети, это — кура, — мягко сказал дядя Саша, и погладил меня по голове. — Скажи, мама, что кура…

— Кура! — прикрикнула на нас тетя Галя.

В правой пятке у нее была глубокая щель. Иногда тетя Галя еле сдерживалась. Она бросила кухонное полотенце на плиту, села за стол, поправила вылезшую из волос шпильку и, подперев подбородок рукой, уставилась на дядю Сашу.

— Хорошо, мама, — тихо сказал он.

Я съела ножку кролика и попросила добавки. Дядя Саша поднялся из-за стола, на его белой майке, там, где пупок, расплылось потное пятно. Он ушел и скоро вернулся в тети Галином пальто, меховой шапке и с ватной бородой на лице. На спине он нес морское покрывало, завязанное в узел. Из-под пальто виднелись его синие шерстяные штаны.

— Тук-тук, дети. Я — Дедушка Мороз! — сказал басом дядя Саша. — Вам подарки принес.

— Ой, Дедушка Мороз! — засуетилась тетя Галя, вставая из-за стола.

Мы с Петькой взяли подарки. В моем целлофановом пакете лежали мандарины, яблоко, печенье, шоколадные конфеты и белый кроличий хвост. В Петькином — все то же самое и черный кроличий хвост.

— Спасибо, дядя Саша, — сказала я деду Морозу.

— Я — Дед Мороз, — сказал дядя Саша.

— Папа, а почему ты ей подарил белый хвост, а мне — черный? — спросил Петька.

— Мальчик! — пробасил дядя Саша. — Какой я тебе папа?! Я — Дед Мороз!

Петька вздрогнул и заплакал.

После каникул я носила белый хвост в ранце Эммы, пока из ранца не начало сильно пахнуть — хвост сгнил. Тогда я решила подарить его Петьке, но ему тоже не понравился запах. Мы утопили хвост в канаве и забыли про белого кролика.

Весной я окончательно убедилась в том, что бога нет. Дядя Саша получил повышение — еще одну звездочку на пагоны. Тетя Галя купила спальный гарнитур — широкую полированную кровать, шкаф, две тумбочки, трюмо и маленький пуфик с красным плюшевым сидением. Она никогда не садилась на этот пуфик, он был ей не по размеру. Я все никак не могла понять, зачем она выкинула старый диван с короткими ножками, на котором они умещались все втроем, и купила пуфик, на котором никогда не сможет сидеть она одна.