Петра
Шрифт:
2 августа
– Ну хорош, Максимка, беги в школу. Авоську не забудь отдать бабе Даше по дороге, – сквозь сон я слышала женский голос, а проснулась я от запаха свежего хлеба.
– Мам, буди Петьку. Чего он спит?
– Прихворал наш Петька. Пусть отоспится. Всю ночь дохал, только к утру заснул. А ты ступай, а то в школу опоздаешь. Кому сказала, мать нужно слушать! Беги в школу!
– Хорошо-хорошо. Не буянь, – явно недовольный тем, что шагать до школы ему придётся в одиночестве, ответил мальчуган и громко закрыл за собой дверь.
– В
– Отобедай со мной, чем Бог послал. Здесь, как я погляжу, всё, что ты для нас и купила. Гляди, как всё славно получается. Ты поделилась с нами, а сейчас мы делимся с тобой.
– Спасибо. Вкусно па-пахнет. Это из пе-печки?
– Да, с утра опару на хлебушек приготовила. А кислые щи сварганила на скорую руку, чтобы Максимку как из школы сразу покормить. Да и Петьке отвар нужно будет сготовить.
– Приятный запах.
– Молочка парного хочешь?
– Нет, спасибо. Ни-ни-никогда его не пи-пила. Давайте я в следующий ра-раз.
– Тогда чайку пошмыркаем с калиной. Обожди, сейчас вернусь. Только из погреба достану пару баночек.
Я хотела спросить, что такое погреб, но говорить было лень. Было лень и думать. Положив локти на стол, я молча сидела на шатающемся стуле, закрыв глаза ладонями. Услышав, как заскрипела дверь, я вздрогнула и поспешила убрать руки со стола. С детства мне внушали, что так сидеть нельзя. Я не сопротивлялась этому. Кто их знает, а может и правда, крыша дома обрушилась бы, сядь я так в гостях у одной из тех наседок, которые, выходя из дома, надевали на себя все бриллианты разом. Это на тот случай, если кому-нибудь покажется, что их манто или платиновый телефон не дотягивают до уровня настоящего VIP.
– Вот и калина перетертая с сахарком, – я только сейчас обратила внимание на её руки. Такие натруженные, грубые, и пальцы какие-то мужские.
– А хочешь, у меня есть морошка, – продолжала она.
– Мо-морошка? – не понимая, переспросила я. – Да, кажется это была любимая ягода Пушкина. Именно её он по-по-просил перед смертью.
– Ага. Мы с Илькой в начале той осени собирали. Сложное это дело лазить по болоту. Я малость чуть со страха не окочурилась, когда оттуда какие-то бульки пошли и еще, знаешь, такой вой, – женщина дотронулась одной рукой до сердца, второй до головы и вздохнула.
– Здесь е-е-есть бо-болота? – в тот момент я решила, что обязательно должна увидеть хотя бы одно болото.
– А то! Природа у нас тута разная. Мы редко доходим до болот, но Илька – мое сущее наказание, сильно настаивал. Уж больно любит он морошку.
– И-и – илька это Ва-а-аш сын?
– Да. Старшенький. Он сейчас в области живет. Каждый месяц пишет. Денежкой помогает. Хоть и ругаю его, говорю, чтоб не слал, а себе собирал в копилочку, так нет. Упёртый он у меня, – не без гордости, ответила она и перевела взгляд на фото, стоящее рядом с радиоточкой.
– Вот ты, как я погляжу учёная. Скажи, что там гудит?
– Где?
– Ну в болотах? Я уж было подумала, что это голоса утопленников, или зверей потонувших.
– Я не би-биолог.
– Чего? – женщина сдвинула густые брови и закусила нижнюю губу. Смешной вид взрослого человека, заставил меня улыбнуться. Я бы конечно могла долго, буквально на пальцах объяснять ей, что такое высвобождение метана, но мне надоело её общество. Всё было хорошо, и человек приветливый, и запахи домашние, и так приятно накрыт стол. Но мне хотелось побыть одной.
– Так разве это не утопленники вздыхают? Точно не они? – разочарованно спросила она, и, налив в блюдечко крепкого чая, посмотрела на меня, по-собачьи наклонив голову вправо.
Мне почему-то вспомнились таинственные ночные звуки, доносившиеся из котельной. Я хотела было спросить женщину, кто так жутко то ли вздыхал, то ли плакал, но почти сразу же мне стало всё равно. Я привыкла молчать. Мне было легче не спросить, чем снова слышать свой голос, такой некрасивый, корявый и до дурноты надоевший мне годами.
– Ну так вот, – не замечая моего равнодушие, продолжила она. – Это что еще. Есть чего пострашнее в наших краях. Ты думаешь я бояка? Нет, ну ты не думай, что я бояка. Я хожу на болота. И всегда ходила. Да-да. И на речку хожу. Хотя там у нас как раз и находили живых утопленников.
Здесь я уже не выдержала и, сделав над собой усилие, подняла на нее усталые глаза. Мне надоел не только свой голос, но и её. И эти разговоры об утопленниках. Они так утомляют.
– Живых? А разве уто-то-топпленники могут быть мёртвыми? – съязвив спросила я и в желании досадить женщине, наклонила голову подобно тому, как сидела она.
– Ну да. Живые конечно. Мы же видели, как они всплывали. А те утопленники, которые живут в бол… – она поняла, что неправильно демонстрировать в который раз своё невежество и осеклась.
Вдруг, вскочив как ошпаренная, она подбежала к окошку и открыла ставенку.
– Что-то случилось? – от её испуганного вида я сама напряглась. Странно, во мне еще живы эмоции подобные этим. А казалось, что всё отмерло. Отвалилось. Осталось там. Далеко.
– Собака! – вскрикнула она и выбежала на улицу.
Я действительно слышала, как лаяла собака, но не обратила внимания. Подумаешь, лает себе пёса и лает. Уж что-что, а эти, казалось бы деревенские звуки, мне были хорошо знакомы. Хоть мы и жили в Москве в особняке с высоко метровым забором, но лай собак раздавался отовсюду и день и ночь. Соседи выпускали своих волосатых охранников на ночь бегать по саду. Мне было даже уютно коротать ночи под их «ночные беседы». Я частенько не могла заснуть. Поэтому их лай как бы служил доказательством присутствия жизни. Я не выносила убийственной тишины. А сейчас, приехав сюда, поняла, что она необходима мне, как воздух. Больше, чем воздух. В этом было моё спасение. Да. Мой побег стал моим спасением.