Певец
Шрифт:
— Никому не позволено воскресать до Возрождения, — произносит Она холодным тоном.
Меня так и подмывает спросить: «А как же насчет тебя?», но я сдерживаюсь, не желая показаться жестоким. Что Она чувствовала, когда узнала, что УИС выбрала именно Ее? Что Ей довелось пережить за минувшие столетия? Невозможно представить… Я беру в руки арфу и негромко пою:
«Не тис, а розы ложемПоследним будут ей.Как обрести похожийПокой душе моей?»— Что ты делаешь? — восклицает Она. — Безумец!
Я перехожу сразу к последнему куплету:
«КЯ догадываюсь, почему мои песни бьют так больно: в них заключены страсти, которым никто больше не подвержен, о существовании которых мало кто подозревает (ведь мы живем в упорядоченном, рациональном мире). Однако я никак не рассчитывал, что песня настолько подействует на Нее; мне казалось, Она испытала в жизни столь много, что равнодушие вошло у Нее в привычку.
— Кто умер? — спрашивает Она.
— Госпожа, у нее было много имен. И ни одно не подходило целиком. Я могу назвать ее номер.
— Твоя дочь? Порой меня просят вернуть умерших детей. Не то чтобы часто — ведь дети все равно воспитываются не в семьях, а в интернатах, — но бывает. Обычно я отвечаю матери, что она может родить другого ребенка; если мы начнем воскрешать младенцев, на каком возрасте нам следует остановиться?
— Речь идет не о ребенке, а о моей возлюбленной.
— Немыслимо! — В Ее голосе слышится нечто вроде отчаяния. — Ты без труда найдешь себе другую, и наверняка не одну. Ты привлекателен, а твоя душа… весьма необычна. Она сверкает подобно Люциферу.
— Госпожа, ты помнишь это имя? — язвительно справляюсь я. — Тогда ты и впрямь почтенного возраста. Настолько почтенного, что должна помнить и те времена, когда мужчине была нужна одна-единственная женщина, которой он дорожил сильнее, нежели собственной жизнью и раем.
— А разве она отвечала ему взаимностью, Арфист? — насмешливо интересуется Темная Царица. — Я знаю о людях больше твоего; между прочим, я — последняя целомудренная женщина на земле.
— Теперь, когда она умерла, Госпожа, быть может, так и есть. Но мы… Известно ли Тебе, как она умерла? Мы отправились за город. Пока я искал самоцветы на ожерелье. любимой, к ней пристал какой-то парень. Она прогнала его, но он перешел от слов к делу. Она бросилась бежать — босиком по песку, в котором полно змеиных нор. В общем, ее ужалила змея. Я нашел любимую лишь под вечер, когда яд и палящее солнце… Она умерла у меня на руках, едва успев рассказать, что случилось, и последний раз признаться мне в любви. К тому времени, когда я добрался до города, хемохирургия была уже бесполезна. Мою возлюбленную кремировали, а ее душа очутилась в УИС.
— По какому праву ты требуешь воскресить ее? Что отличает тебя от других людей?
— По праву любви, Госпожа. Я любил ее, а она любила меня. Мы были друг для друга важнее, чем солнце — для жизни на планете. Не думаю, что найдется еще хоть одна пара, которая сможет сказать о себе то же самое. И разве человек не вправе требовать того, что жизненно для него важно? Иначе общество утратит стабильность.
— Ты бредишь, — тихо говорит Она. — Мне пора ехать.
— Нет, Госпожа, я в здравом рассудке. Похоже, слова мне не подчиняются. Что ж, тогда я спою. Быть может, Ты поймешь.
Я снова ударяю по струнам и начинаю петь — не столько для Нее, сколько для моей любимой:
«Она пошла за небосклон,Надежду увела;Я все ж любовью опьяненК той, что моей была.Я— Я не могу… — Она не доканчивает фразы. — Я не знала, что люди по-прежнему способны испытывать столь сильные чувства.
— Теперь Ты знаешь, Госпожа. И думаю, для УИС это весьма ценные сведения.
— Ты прав— если, конечно, не притворяешься. — Она подается вперед. Я вижу, как Она вздрагивает, слышу, как стучат от холода Ее зубы. — Я не могу больше медлить. Поедем со мной. По дороге ты мне споешь. Кажется, я смогу вынести твои песни.
Признаться, такого я не ожидал. Ну что ж, пока все складывается удачно. Я забираюсь на колесницу. Полог задвигается, и мы отправляемся в путь.
Я разглядываю кабину. За дверью в дальнем конце находятся, должно быть, Ее личные апартаменты. Стены кабины отделаны резными деревянными панелями (естественно, даже Ей необходимо время от времени забывать о том, что мы живем в мире машин). Обстановка строгая, можно сказать, скудная. Тишину нарушает лишь гул двигателя; фотоувеличители выключены, поэтому на экранах сканеров — сплошная тьма. Мы с Царицей подсаживаемся поближе к обогревателю, протягиваем к нему руки. Наши плечи соприкасаются. У Нее нежная кожа; волосы, что выбиваются из-под капюшона, пахнут умершим летом. Неужели Она по-прежнему остается женщиной?
Какое-то время спустя — кажется, минула вечность — Она произносит, не глядя на меня:
— Песня, которую ты пел на дороге, — я не помню ее. Должно быть, она очень старая?
— Да, древнее, чем УИС, и в ней заключена правда, которая переживет вас обеих.
— Правда? — переспрашивает Царица сдавленным голосом. — Спой ее мне до конца.
Мои пальцы достаточно отогрелись для того, чтобы перебирать струны.
«О, смерть ко всем благоволит.Все тщетно, сколько ни моли.И так ведется искони…Timor mortis conturbat me. Вот рыцарь доблестный в броне.Как гордо скачет на коне!Но смерть — возьми и помани…Timor mortis conturbat me.Без всякой жалости, шутя,Крадет у матери дитя.И не вернуть, и не спасти…Timor mortis conturbat me.Ни бедняку, ни богачуС ней справиться не по плечу,Ни молодости, ни любви…»(Здесь я чувствую, что должен сделать паузу.)
Timor mortis conturbat me.Она ни мудрых не щадит,Ни тех, о ком молва шумит.Ты снисхождения не жди…Timor mortis conturbat me.— Нет! — вскрикивает Она, зажимая уши.
— Теперь Ты понимаешь, верно? — Я не испытываю сейчас и намека на жалость. — Никто не вечен — ни ты, ни УИС, ни земля, ни солнце, ни звезды. Мы все прячемся от правды. Я тоже прятался, пока не потерял ту, которая всему на свете придавала смысл. После ее ухода мне стало нечего терять, и я будто прозрел и увидел смерть.