Пикассо
Шрифт:
Как и большинство выдающихся работ Пикассо, это полотно — результат глубоких раздумий художника, в нем — преднамеренное смешение противоречивых стилей. Создается впечатление, будто в момент работы над картиной отношение Пикассо к живописи и понимание им связи между искусством и красотой претерпевали разительные изменения. Этот процесс походил на изменение полководцем тактики в ходе боя. Но вместо сокрытия признаков конфликта между двумя ступенями мысли Пикассо прервал предыдущую на пол пути, позволив тем самым четко увидеть ее общую эволюцию. Именно такое понимание позволяет перебросить мостик через пропасть, отделяющую обворожительное очарование «розового» периода от суровости стиля, которому он давал новую жизнь. Грубое изображение лиц двух женщин справа и полное пренебрежение ко всем классическим канонам красоты опровергало устоявшееся утверждение о том, будто «красота — это правда, а правда — это красота», потому что ни одно человеческое лицо не может иметь столь чудовищные пропорции, как
Пикассо завершил работу над «Девушками» спустя год после появления картины Матисса «Радость жизни», с которой она имеет некоторые общие черты. Однако последующая история этих двух полотен совершенно различна. Матисс, по обыкновению, сразу же выставлял свои картины, когда на них, как говорится, еще не высохла краска. И через несколько недель они обычно оседали в богатых коллекциях, ими восторгались ценители живописи во всех уголках мира. «Девушки» Пикассо остались в студии художника, их почти никто не видел. Полотно было лишь однажды выставлено в галерее «Антэн» в 1916 году. Все остальное время оно пролежало свернутым в рулон на полу. Именно в таком виде оно и было куплено Жаком Дюсе в начале 20-х годов, который, кстати, никогда до этого даже не видел его. Дюсе, поняв ценность картины, отвел ей видное место в своей коллекции. Хотя сюрреалисты высоко отзывались о ней и воспроизвели ее в своем журнале «Ля революсьон сюрреалист» в 1925 году, очень немногие знали о ее существовании до показа картины в музее «Пти пале» в 1937 году. Вскоре после этого она была приобретена Музеем современного искусства в Нью-Йорке. По решению руководства музея картина дважды выставлялась в других галереях — Лондонском институте современного искусства в 1949 году и галерее «Тейт» в 1960 году.
История с этой картиной убедительно опровергает бытовавшее мнение недоброжелателей о том, будто Пикассо всеми средствами стремился привлечь к себе внимание публики.
Уже в первые годы после создания этого полотна, когда его видели лишь единицы, оно оказывало на них глубокое воздействие. Именно в это время Дерен и Брак начинают отходить от фовизма и приступают к поискам новых форм в живописи. После первого своего неодобрительного отзыва об этой работе Брак постепенно отказывается от отрицательной ее оценки и становится одним из активных последователей кубизма в бурные годы его развития, начало которому Пикассо положил именно этой работой. Даже в работах Матисса в течение года, последовавшего за созданием «Авиньонских девушек», видны признаки отхода от плоских изображений, свойственных «Радостям жизни», и угадывается стремление придать объекту многомерность.
Важное значение «Авиньонских девушек» состоит в том, что Пикассо впервые заявил о себе как о самостоятельном художнике. Под влиянием многих направлений он интуитивно создает произведение, сочетавшее жизненность и высокое искусство.
«Негритянский» период
Африканская культура всегда привлекала внимание Пикассо. В упрощенных формах африканских масок с неподражаемой силой выражается испытываемый первобытными людьми ужас перед джунглями. Сочетание в них элементов жестокости и в то же время глубины мысли напоминает об утраченном единстве человека и животного мира. Тонкое использование геометрических форм и композиции подчеркивают их эстетическую тонкость. Простые, почти примитивные формы, образуемые кругами и линиями, являющимися основными элементами, с помощью которых передается красота, применяются в них с поразительным успехом. Необыкновенно богатое разнообразие, создаваемое этими элементами, и сила, излучаемая негритянским искусством, послужили новым толчком для Пикассо.
Последовавшие за «Девушками» картины развивают сделанное им открытие. Многие из них — прямое его продолжение. Скульптурность двух искаженных лиц девушек еще более подчеркивается в новых работах. В них появляется иной способ передачи человеческого тела, при котором классические пропорции оказываются лишним препятствием. Даже выразительное искажение форм — отличительный знак Эль Греко и каталонских примитивистов — уступило место более пластичной форме, в основе которой лежала скульптурность. Именно поэтому период, начинающийся с создания «Девушек», называют «негритянским». Тяга к экспрессивной манере и выразительные примитивистские черты негритянской скульптуры появились в тот момент, когда Пикассо вновь был поглощен идеей передачи монументальности форм на имеющей лишь два измерения поверхности. Даже в таком натюрморте, как «Цветы на столе», цветы выглядят столь внушительно, что невольно возникает мысль отлить их в бронзе.
Но уже к концу 1907 года в его работах обнаруживается стремление к упрощению замысла и на место монументальности приходит подчеркнутость линий, что видно на такой картине, как «Дружба», изображающей двух нагих женщин. В настоящее время это полотно находится в России.
Эта картина, написанная весной 1908 года,
Литературные друзья
Критика «Авиньонских девушек» со стороны друзей отнюдь не помешала Максу Жакобу и Аполлинеру быть частыми гостями в студии Пикассо. Поскольку теперь Пабло виделся с друзьями днем и вел упорядоченный образ жизни, он уже меньше работал по ночам. По утрам он вставал поздно и частенько вымещал свое плохое настроение на ком-либо, не исключая и лучших своих друзей или серьезно интересовавшихся живописью любителей, случайно заглянувших к нему в студию в ранний час. Но ему всегда доставляло удовольствие принимать гостей по вечерам, если он не работал. Это были часы бесед, во время которых обсуждалось неведомое, поглощалось большое количество вина и стиралось в порошок все, что было им ненавистно. «Дружба, — писала Фернанда, — становилась доверительней, нежней и снисходительней. Проснувшись на следующий день и забыв о вчерашнем единении душ, они начинали кидать камни в огород друг друга, ибо не существовало еще круга художников, в котором насмешки и взаимные язвительные уколы не были бы обычным явлением».
Хотя атмосфера Монмартра являлась питательной средой для любого художника, ничто не могло сравниться с животворным источником — литературной группой, собиравшейся на Клозери де Лила. Именно эти вечера побуждали Пикассо пересекать Сену и принимать участие в шумных дискуссиях, которые велись в этом кружке. Запахнувшись в теплое, бесформенное, доходившее до пят пальто, спасавшее его от самого опасного врага — холода, Пикассо вместе с Фернандой каждый вторник отправлялся туда пешком через весь Париж. Несмотря на большое расстояние, которое им приходилось преодолевать, Фернанда находила прогулку «полезной, особенно когда твое лицо молодо, а в душе надежда».
Организаторами этих еженедельных бдений, известных под названием «Поэзия и проза», были поэты Поль Фор и Андре Сальмо. На этих сходках регулярно собирались поэты, писатели, художники, скульпторы и музыканты, молодые и старые, шумные и эксцентричные, которых объединяло одно — талант. Пикассо обожал атмосферу этих вечеров, наэлектризованную оживленными интеллектуальными баталиями. Споры с такими поэтами, как Жан Морса, доставляли ему истинное удовольствие. Несмотря на отсутствие особого внимания со стороны собравшихся к вопросам, которые волновали Пикассо, высказываемые ими суждения об общечеловеческих проблемах находили отклик в душе Пикассо. Их ошибочные порой впечатления о нем не имели в данном случае никакого значения. Кроме того, эти собрания посещали его близкие друзья — Аполлинер, Рейналь, иногда Брак и вплоть до самой смерти Альфред Жарри. Теплой атмосфере собраний способствовали обильные возлияния. Нередко эти поздние посиделки вызывали протест у хозяина ресторанчика, и он попросту выставлял всю компанию на улицу.
Вкусы Пикассо в целом совпадали с крайними мнениями, высказываемыми писателями в ходе этих дискуссий. Но если говорить о духовном родстве, то среди поэтов не было более тонкого ценителя его идей и юмора, чем Аполлинер. Никто точно не знал, в какой стране он родился. О его происхождении ходили легенды. Он много путешествовал, а его знание иностранных языков и литературы было поистине поразительным. Его страсть к радикализму сочеталась с глубоким пониманием реальности и вырастала из желания освободить человека от ханжества и удушающих условностей, рабом которых тот по собственной воле стал. «Пикассо, безусловно, чувствовал так же глубоко, как и Аполлинер, помогший ему уверовать в себя. Именно благодаря тому, что Пикассо следовал порывам своего сердца, ему удалось понять относительность абсолютных канонов в искусстве». Говоря это, Морис Рейналь вспоминал также слова о том, что «первую часть своей жизни человек проводит с неживыми предметами, вторую — с живыми, а третью — с самим собой». Первые годы жизни Пикассо прошли в условиях, когда религия, история, литература и искусство представлялись ему в идеализированном виде. Он стремился к своего рода идеальному и общепринятому совершенству, и его юношеские мечты продолжали существовать до тех пор, пока в момент прозрения он не понял, что они ведут к «неживому». Ему нужны были новые, более широкие горизонты. И он увидел их не в длительных и путаных спорах художников, а благодаря вере в силу собственного воображения, питаемого его личным пониманием поэзии и любовью к формам, которые возникали перед его глазами.