Пилот первого класса
Шрифт:
— Миленький, родненький, чем хочешь отслужу... — бормотал Гаргантюа, нависая над моим столом. — Ну пошли ты кого-нибудь, ну пусть слетает, ну что тебе стоит!.. Рядом же. Сотни километров не наберется... Они же, сучьи дети, стоят и двинуться не могут! А если мы к завтрему эту чертову вспашку не сдадим, с нас же голову снимут!..
Я услышал свое собственное выражение и улыбнулся. Гаргантюа подумал, что перетянул меня на свою сторону, и еще ближе придвинулся ко мне:
— Там почва тяжелая, суглинок... Дождь
Я слегка отодвинул его от себя, и он с готовностью отступил на шаг, — как человек, которому оказывают любезность, решает ни в чем не перечить своему благодетелю.
Но я не собирался оказывать ему никакой любезности. Я не имел права этого делать.
— Ну вот, — жестко начал я, отнимая у него какую бы то ни было надежду. — Вы же сами говорите: суглинок, дождь... Где же там самолет сядет?
— Ну пусть вертолет, — быстро согласился Гаргантюа.
— Нет у меня, отец, вертолета. А на неподготовленную площадку мы садиться не имеем права.
Он отшатнулся от меня, как от нечисти, и потрясенно уставился, будто впервые в жизни увидел такое. А потом решил сделать последнюю попытку и негромко, но отчаянно прокричал:
— Да ведь две бригады в поле стоят! Трактора как покойнички!.. Неужто не поможешь, мил человек?!
Я представил себе, как он мотался на своем грузовике по всему Верещагину, как вымаливал в сельхозотделе горкома, а потом где-то на складах эти запасные части, без которых «трактора как покойнички», и понял, что нужно немедленно кончать разговор. Потому что мне его уже становилось жалко и я мог наделать глупостей.
Я встал из-за стола:
— Вы поймите, у меня все экипажи на химработах. Я здесь сам третий...
И направился к выходу. Это было хамство, но я ничего не мог поделать. Гаргантюа уныло поплелся за мной.
— Кого я пошлю? — на ходу спросил я. — В дождь, на суглинок, на пахоту?
Мы вышли из кабинета, прошли по коридору и оказались на воздухе. Гаргантюа тупо молчал. Я с тоской посмотрел на серое небо и добавил:
— У нас строжайшие инструкции.
В это время я услышал голос Катерины, доносившийся из другого крыла здания, там, где помещался теперь медпункт.
— Не летаете, Виктор Кириллович? — И Катерина засмеялась так, что у меня буквально физической болью заныло сердце.
— Что вы, милый доктор! — прокричал невидимый Азанчеев. — Смотрите, погода какая!..
— Напрасно, значит, мы с вами торопились... — снова рассмеялась Катерина.
Я не расслышал, что ответил ей Азанчеев. Над ухом у меня бубнил Гаргантюа. Он уже понял, что я не дам ему самолет, и теперь решил со мной не церемониться.
— Инструкции, инструкции... — ворчал он. — Все больно умные стали, больно грамотные. Чуть что — инструкция. Хоть на голову ее надевай, хоть сам в ее заворачивайся...
«Не летаете, Виктор Кириллович?»
«Что
«Напрасно мы с вами торопились...»
Что же он ей ответил? Что он ей на это ответил?.. Если бы не этот однорукий...
Я резко повернулся к нему и вдруг увидел перед собой большую толстую красную физиономию с губчатым носом и печальными, растерянными глазами. Культей он прижал к груди измятую пачку «Памира», а другой рукой неловко пытался достать из пачки хоть одну целую сигарету.
И вот тогда-то я его и спросил:
— Где твои запчасти-то?
Он ошалело посмотрел на меня, скомкал здоровой рукой всю пачку и далеко отбросил ее в сторону.
— Да здесь же, милый!.. Здесь же, родненький! — запричитал он. — Только куда нести, укажите...
Уже у самолета, когда загружали ящики с запасными частями, я ему сказал:
— Учтите, на борт брать никого не буду. Там найдется кому разгрузить, принять?
— Неужто не найдется?! Ждут вас там как манну небесную.
— Как движок? — спросил я Климова.
— Не движок, а загляденье, — ответил Климов и озабоченно посмотрел на меня: — Вы что, взлетать собираетесь?
— Собираюсь, собираюсь...
Климов так растерялся, что чуть ли не истерически выкрикнул:
— Но ведь сказали, что вылетов-то не будет?!
— Что с тобой, Костя?! — удивился я. — Тебе-то какая печаль?..
— Как вы сказали? — тихо переспросил он.
— Я говорю: тебе-то какая печаль?..
— А до этого?
— А до этого я тебя про движок спрашивал.
И только тут я заметил, что у Климова сильно вспухла верхняя губа и сквозь толстый слой пудры просвечивает желто-зеленый кровоподтек под глазом.
— Это что у тебя с губой?
— А, это... Патрубок отсоединял, вот и...
Я начал смутно догадываться о неизвестной стороне приключений Соломенцева и рассмеялся. Мне вдруг стало легко и весело.
Я обнял Климова за плечи и сочувственно сказал ему:
— Ах, Костенька! Вот ведь они, патрубки-то, какие неблагодарные. Ты его отсоединяешь, а он тебя — по зубам...
Шлепая по грязи, подбежал к нам Дима Соломенцев и протянул мне листок:
— Иван Иванович Просил погоду передать... Дождь, нижняя кромка сто метров, ветер двенадцать — четырнадцать...
— Спасибо, — сказал я и, еле сдерживая себя, чтобы не расхохотаться, посмотрел сначала на Димку, а потом на Климова.
Климов отвернулся и закричал грузчикам злым голосом:
— Кантуйте осторожнее! Обшивку порвать хотите?!
Димка поднял голову кверху и, демонстрируя повышенный интерес к низкой облачности, небрежно предложил:
— Хотите, я с вами вторым схожу, Василий Григорьевич?
Нервно и зло покрикивал Климов, суетился большой однорукий человек, стоял передо мной Димка, старательно отводя глаза в сторону...