Пирамида

Роллинс Джеймс

Ему ответил Ральф:

– Инки не умели выплавлять железо, но в здешних горах полно гематита, железной руды, образовавшейся давным-давно при падении метеоритов. Все найденные до сих пор орудия инков сделаны либо из простого камня, либо из гематита. Из-за него их замысловатые города кажутся еще красивее.

Когда Норман закончил фотографировать, Мэгги протянула палец к верхней металлической полосе, однако не решилась ее коснуться, как будто чего-то боялась. Девушка поднесла кончик пальца к тому месту, где полоса прочно крепилась к каменной арке.

– Тот,

кто это построил, постарался оградить свою тайну даже от дневного света.

Прежде чем кто-либо успел ответить, в помещение ввалился черноволосый рабочий с флаконами спирта, дистиллированной водой и связкой кисточек.

– Может, надпись послужит ключом к тому, что лежит внутри, – предположил Сэм.

Сэм, Мэгги и Ральф взяли кисти и, смочив их разбавленным спиртом, начали очищать гематитовые полосы. Норман лишь наблюдал за студентами. У Сэма защипало нос и глаза, пока он обрабатывал спиртом въевшуюся в письмена грязь. Наконец поверхность промыли дистиллированной водой, потом вытерли чистыми тряпками.

Осторожными круговыми движениями Сэм потер середину своей полосы тряпкой. В это время Мэгги трудилась над верхней полосой, а Ральф – над нижней. Сэм услышал вырвавшийся у Ральфа недоуменный вздох. И почти сразу Мэгги с удивлением воскликнула:

– Пресвятая Дева, латынь! Но этого… этого не может быть!

Один Сэм хранил молчание. Не потому, что на его полосе ничего не было, просто увиденное потрясло его до глубины души. Отступив в сторону от наполовину очищенной полосы, юноша только и смог, что показать на ее середину.

Норман придвинулся ближе. Он тоже не произнес ни слова, а лишь выпрямился, приоткрыв от изумления рот.

Сэм продолжал пристально смотреть на свою находку. Посередине полосы был выгравирован крест с крошечной фигурой распятого человека.

– Господи Иисусе! – вырвалось у Сэма.

Пристроив винтовку возле колена, Гильермо Сала сидел на пне на опушке джунглей. Когда солнце подкралось к линии горизонта за его спиной, юные деревца, окружавшие руины, протянули к квадратной яме голодные тени. Гил подумал, что даже они знают о лежащем внизу золоте.

– Можно перерезать им глотки прямо сейчас, – предложил сидевший возле Гила Хуан и кивнул в сторону палаток, куда вернулись ученые. – И свалить это на грабителей.

– Нет. Из-за убийства гринго вечно столько шума, – возразил Гил. – Будем придерживаться плана. Подождем ночи. Пусть заснут.

Он терпеливо сидел, в то время как возле него ерзал на месте Хуан. Четыре года в чилийской тюрьме научили Гила не спешить.

Хуан еле слышно ругался, а Гил лишь слушал звуки пробуждающегося леса. В свете луны джунгли оживали. Каждый вечер среди темных теней начиналась игра в хищника и жертву. Гил любил это вечернее время, когда лес только просыпается, сбрасывая зеленую невинность и обнажая свое черное нутро.

Да, так же как и джунгли, он способен был дождаться ночи и луны. Он и так ждал почти год: сначала – назначения охранником в экспедицию, затем – подбора нужных людей. Гил приехал охранять раскопки

и делал это с полной ответственностью – чтобы сберечь прошлое, но не для янки, а для себя.

Американцы раздражали его глупостью и слепотой к окружавшей их нищете. Вторгаться в гробницы ради истории, когда самая ничтожная побрякушка может годами кормить целую семью… Гил помнил сокровища, обнаруженные в тысяча девятьсот восемьдесят восьмом году в Пампа-Гранде, в месте упокоения индейцев-мочика. Невероятное количество золота и драгоценностей! Крестьяне, пытавшиеся урвать крохи этого богатства, погибли от рук охранников, а сокровища потом осели в иностранных музеях.

«Здесь такой трагедии не произойдет, – мысленно решил Гил. – Это наследие нашего народа! И разжиться на своем прошлом должны только мы!»

Рука Гила нащупала под курткой что-то выпуклое – один из многих подарков от партизанских отрядов из горных районов. Именно партизаны помогали осуществить его план. Гил похлопал рукой по карману с гранатой.

Предназначалась она для того, чтобы замести следы после налета на раскоп. А если американцы попытаются помешать… Что ж, есть и более быстрые способы отправить человека на тот свет, чем нож в спину.

Мэгги О’Доннел терпеть не могла латынь. Она не просто презирала мертвый язык – она ненавидела его лютой ненавистью. Девушка получила образование в строгой католической школе Белфаста, где латыни уделяли особое внимание. И пусть Мэгги не раз доставалось от жестоких монахинь указкой по пальцам, наказания не пошли ученице впрок. Теперь она внимательно вглядывалась в прорисовку надписи, разложенную на столе в главной палатке.

Сэм укрепил лупы над филигранными письменами с верхней металлической полосы. Над его головой качался фонарь. Сэм лучше других студентов в группе расшифровывал древние языки.

– По-моему, здесь говорится: «Nos Christi defenete», хотя об заклад не побьюсь.

Норман Филдс посмотрел через плечо Сэма.

– Ну и что это должно значить? – кисло спросила Мэгги, досадуя на свою неспособность помочь в переводе.

Ральф Айзексон, тоже не преуспевший в латыни, хотя бы умел готовить. Он как раз старался разжечь за палаткой плиту.

С самого отъезда профессора группа изо всех сил пыталась как следует расчищать развалины и вносить в каталог как можно больше пунктов. Каждый член команды имел свои обязанности. Ральф занимался кухней, оставляя уборку Норману и Сэму, а Мэгги с Филиппом кропотливо заносили дневные сводки в компьютер.

Сэм прервал размышления девушки. Пытаясь прочитать надпись, он наморщил нос.

– Я думаю, тут написано: «Сохрани их, Иисус» или «Защити их, Иисус», – предположил Сэм. – Что-то вроде этого.

Аспирант Филипп Сайкс лежал на койке с холодной тряпкой на глазах. Его непричастность к открытию по-прежнему не давала ему покоя.

– Неправильно, – желчно бросил Филипп, не двигаясь с места. – Это переводится: «Защити нас, Иисусе», а не «их».

Свое заявление он сопроводил презрительным фырканьем.