Пирамиды

Пратчетт Терри Дэвид Джон

– Что же это за религия такая?

– Мы – строго авторизованные ервиане, – пояснил Артур и звучно высморкался. – А ты вроде не молишься… – заметил он. – Неужели у тебя нет своего бога?

– Конечно есть, – неуверенно произнес Теппик, – можешь не сомневаться.

– Ты не очень-то стремишься с ним поговорить.

– Не могу, – покачал головой Теппик, – здесь не могу. Видишь ли, он меня не услышит.

– Мой бог слышит меня везде! – с жаром ответил Артур.

– А вот мой – вряд ли, даже если и нахожусь с ним в одной комнате, – сказал Теппик. – Мученье, да и только.

–

Ты случайно не оффлианин? – спросил Артур.

Оффлер был безухим Богом-Крокодилом.

– Нет.

– Так какому же богу ты тогда поклоняешься?

– Не то чтобы поклоняюсь… – протянул Теппик, испытывая некоторую неловкость. – «Поклоняюсь» не то слово. Если уж об этом зашла речь, бог приходится мне отцом.

Веки Артура, обведенные розовой каемкой, широко раскрылись.

– Выходит, ты – Сын Божий? – прошептал он.

– Там, откуда я родом, божественность входит в непременные атрибуты царя, – торопливо разъяснил Теппик. – Дел у него не слишком-то много. Жрецы – вот кто правит страной. А царь только следит за тем, чтобы река каждый год вовремя разливалась, и прислуживает Великой Небесной Корове. Точнее прислуживал…

– Великой…

– Ну да, моей матери то есть, – пояснил Теппик. – Все это довольно сложно.

– А он карает людей?

– Не знаю. Он никогда не говорил.

Артур потянулся к изголовью кровати. Козел, пользуясь всеобщим смятением, перегрыз веревку и рысцой выбежал в приоткрытую дверь, давая громогласные обещания отныне и навсегда порвать со всеми религиозными культами.

– Меня ждут страшные неприятности, – поделился Артур. – Ты не мог бы попросить отца объяснить Великому Ервю, как все произошло?

– Пожалуй, он сможет, – с сомнением в голосе произнес Теппик. – Так или иначе, я все равно собирался завтра писать домой.

– Великого Ервя чаще всего можно найти в одной из Нижних Преисподних, – сказал Артур, – оттуда он следит за всем, что мы делаем. По крайней мере, за всем, что делаю я. Теперь из его почитателей мы с мамой остались одни, и хлопот у него не слишком много.

– Да, да, я обязательно напишу отцу.

– Как думаешь, Великий Ервь придет сегодня ночью?

– Вряд ли. Я попрошу отца, чтобы он ему все объяснил.

В другом конце спальни Чиддер, упершись коленом в спину Сыроправа, методично бил его лбом о стену.

– Повтори еще раз, – командовал он. – «Нет ничего дурного в том…»

– «Нет ничего дурного в том, чтобы мальчик как настоящий мужчина…» Будь ты проклят, Чиддер…

– Не слышу, Сыроправ, – заявил Чиддер.

– «…как настоящий мужчина молился в присутствии других мальчиков». Сволочь ты!

– Вот так-то лучше. И запомни это хорошенько.

Наконец погасили свет. Лежа на спине в своей кровати, Теппик размышлял о религии. Предмет, надо сказать, довольно запутанный.

В долине Джеля обитали собственные боги, не имеющие никакого отношения к остальному миру. Джельцы этим очень гордились. Мудрые и справедливые боги умело и дальновидно направляли жизни людей – тут сомнений быть не могло. Однако оставалось и немало загадочного.

Так, скажем, Теппик знал, что по велению его отца

каждый день восходит солнце, каждый год разливается река и так далее. Это была основа основ, этим фараоны занимались со времен Куфта, и спорить тут, в общем-то, было не о чем. Одно смущало Теппика: благодаря отцу солнце поднимается только над долиной или же надо всем миром? Более резонно было предположить, что только над долиной – так легче, поскольку отец с годами не становился моложе, – но трудно было представить, что светило когда-нибудь может взойти повсюду, кроме долины. Сие приводило к удручающей мысли, что солнце все равно встанет, даже если отец позабудет ему приказать, и эта мысль весьма походила на правду. Теппик вынужден был признать, что особых хлопот с восходом нет. По крайней мере, кряхтеть от натуги отцу не приходилось. Царь всегда вставал прямо к завтраку. Вслед за ним появлялось и солнце.

Теппик уснул не сразу. Вопреки уверениям Чиддера, постель была слишком мягкой, воздух в спальне слишком холодным, но хуже всего было то, что небо за высокими окнами было черным-черно. Дома, по крайней мере, в нем полыхали зарницы над некрополем – их безмолвное, жутковатое пламя было привычным и успокаивающим, словно говорило: предки с небес взирают на долину и ее жителей. Теппик не любил темноты… На следующую ночь мальчик из дальнего приморского королевства робко пытался запихнуть своего соседа в плетеную корзину, которую сделал на уроке труда, и поджечь, а еще через день Сноксолл, чья кровать стояла у самых дверей, выходец из какой-то маленькой, затерянной в лесах страны, вымазался зеленой краской и попытался найти добровольцев, которые разрешили бы обмотать свои кишки вокруг дерева. В четверг разыгралось небольшое сражение между теми, кто поклонялся Богине-Матери в образе Луны, и теми, кто боготворил ее в виде толстой бабищи с преогромными ягодицами. Тогда-то и вмешались учителя, которые объяснили, что, поскольку религия – дело тонкое, не следует воспринимать ее слишком всерьез.

* * *

В глубине души Теппик подозревал, что пунктуальность – это обязательная черта всякого приличного человека. Но Мерисет наверняка окажется в башне раньше его. А ведь Теппик двигался по прямой. Чтобы старикан опередил его? Невозможно! «Лучше-ка вспомни, что и у моста через аллею он тоже не мог оказаться первым… Наверное, Мерисет убрал мост еще до того, как встретиться со мной, а потом, пока я карабкался по стене, поднялся на крышу…» – рассуждал Теппик, сам не веря ни единому слову из своих рассуждений.

Он осторожно пробежал по самому краю крыши, стараясь не ступать на расшатавшиеся черепицы. Благодаря возбужденной фантазии в каждой тени ему мерещился соглядатай.

Очертания башни смутно маячили впереди. Теппик остановился и внимательно посмотрел на нее. Он видел эту башню сто раз и не единожды забирался на нее – хотя за это восхождение можно было получить максимум одну целую восемь десятых балла, карабкаться по медному куполу было интересно. Знакомое место… И от этого еще более подозрительное – приземистая башня тяжело, угрожающе нависала в серых утренних сумерках.