Пират
Шрифт:
— Сие за гранью моего скудного разумения, — витиевато сказал Кэриб.
— Моего — тоже. Просто таков мир, в котором мы живём. Ты мне лучше расскажи, что с вами дальше сталось! Как барон? Как Шанго? Как все?
— Да по-всякому было… Сперва-то все вместе держались. На Кюрасао напали, общипали голландский флейт. Голландцы на нас обиделись… Мы в Кампече нагрянули, много дерева ценного вывезли. Ну и так, по мелочи… На Рио-де-ла-Ачу наведались, разжились жемчугом. А потом высадились на Гонаве, долго судили да рядили и порешили разойтись, чтобы не спорить зря. А то одни зовут в Картахену, другие на Эспаньолу, третьи и вовсе к бразильским
— Ещё бы!
— Во-от… Они вдвоём решили обратно в Европу податься. Ага наш разоделся в пух и прах, как богач какой, а Шанго при нём как слуга чёрный был. Так и уплыли на испанском нао! А уж, что дальше с ними приключилось, не ведаю. Знаю только, что ассанте наш хотел к себе на родину вернуться. А уж вернулся ли, бог весть…
— Ну а ты-то как?
— Да что я… — отмахнулся Кэриб. — Через год к отцу вернулся. Он-то сам в Англию переселился, домик там себе купил, а я его плантацией занялся.
— А Эдвард?
— Убили Эдварда. Не поделили чего-то по пьянке, ну и — саданули ножом под сердце… А я с тех пор так и жил плантатором. Не скажу что жалею, нет. И жена у меня была, и дети взрослые уже. Роберт сейчас за меня на плантациях, а Сэлли замуж вышла, самого губернатора Барбадоса захомутала. Уже и внуков двое… — Кэриб вздохнул. — Вот вроде и есть всё для радости, а чего-то не хватает. Вспоминается постоянно, как мы на абордаж ходили, как в Мехико наведывались, как изумруды искали в заброшенном индейском городе… И такая тоска одолевает порой! Бывало, сижу ночью в развороченной постели, да себя ругаю. Ночь за окном, свеча еле теплится, а я знай себя костерю по-всякому! Чего, мол, тебе не хватает? Какого рожна? А сам же прекрасно всё понимаю, чего, да какого… Вот только самому пуститься во все тяжкие страшно, а капитана, подобного вам, нету. Ой, как сложно это — отказаться от тихой, спокойной жизни, от дома и семьи! Да и для чего? Опять нужду терпеть да по краешку ходить, не зная, доживёшь ли до завтра? Говоришь себе это, говоришь, вдалбливаешь в свою дурную голову, а всё равно — так тошно бывает…
— Кэриб, — усмехнулся Сухов, — это беда любого вояки. В бою он мечтает о тихом семейном счастье, а когда его, наконец, обретает, у него сразу иное желание появляется — ещё опасности изведать! Походить по тому самому краешку! Это неистребимо, и не о чем тут печалиться. Уверяю тебя: останься ты пиратом, тосковал бы по мирной домашней жизни! Уж таковы мы, люди.
— Ой, что это я всё о себе! — спохватился Уорнер. — А вы-то как же?
Олег усмехнулся.
— А всё по-старому, — сказал он, смакуя чёрную пахучую жидкость, обжигавшую пищевод. — Зовусь ныне капитаном Драем, и это моё настоящее имя. Вот ты — Уорнер, а я — Сухов.
— Су-кофф?
— Приблизительно. На моём родном языке это означает «dry». Приблизительно… У меня галиот, скоро мы с Генри Морганом затеем одно дельце кровавое, но золотом
Уорнер заволновался.
— Капитан… Драй, — глухо выговорил он, ёрзая. — А…
— Можно, Кэриб, — мягко договорил Олег. — Возьму тебя матросом, пусть команда увидит тебя в деле. А после и в квартирмейстеры возведу. Галиот мой окрещён «Ундиной», он стоит возле Северных доков, там, где строится Форт-Джеймс. Приходи с утра.
— Большое вам спасибо, капитан Эш! — выпалил Уорнер.
— Большое вам пожалуйста, юнга.
Глава восьмая,
в которой Олег испытывает гамму чувств
Генри развернул бурную деятельность, причём сразу, не мешкая и не дожидаясь утра, — солнце садилось, а его негры разбегались по всему Порт-Ройалу, зазывая знакомых Моргану капитанов на совет.
Поздно вечером «толковище» собралось на палубе фрегата «Лилли».
Явился весь цвет карибского пиратства — капитаны Джон Анселл, Роберт Курт и Жан Дюгла (эти, как и сам Драй, были с Тортуги), Джон Моррис-старший и Джон Моррис-младший, Эдвард Коллир и Томас Кларк, Томас Солтер и Рок Бразилец.
Военный совет длился до самой полуночи, и чем позже становилось, тем пуще разгорались азарт и алчность.
И не зря — город Пуэрто-Бельо слыл чуть ли не богатейшим на Испанском Мэйне.
Местность вокруг этого городишки была болотистой — нездоровые испарения и тучи комаров многих валили с ног, а то и уносили в могилу, но люди всё равно цеплялись за «Дивную гавань».
Проживало там четыре сотни душ, и большую часть времени эти души слонялись по пыльным улочкам или отлёживались дома в жаркие часы сиесты.
Две церкви, склады да большие конюшни — вот и все достопримечательности Пуэрто-Бельо.
Однако дважды, а то и трижды в год «Дивный порт» выходил из спячки, встречая караван с Тихоокеанского побережья, — погонщики нахлёстывали сотни мулов, навьюченных сокровищами из Перу. Народу, охочего до этого добра, хватало, а посему караван охраняла многочисленная конница и рота мушкетёров.
И тогда в городишке начиналась Золотая ярмарка — две недели Пуэрто-Бельо бурлил, торгуя и выменивая на злато-серебро колониальные товары, доставленные из Испании, загружая галеоны награбленными богатствами, раздавая взятки, присваивая, торгуя телом и душой.
Презренный драгметалл тут вываливали прямо на землю, пудами, в слитках, самородках, обломках раскуроченных индейских божков, и всё это роскошество манило к себе, завораживало тусклым маслянистым блеском, обещало любые услады — только овладей! Обмани, надуй, выиграй, укради, убей — и возьми себе…
Ничтожные алькальды богатели сказочно, севильские купчины и вовсе бесились с жиру, и каждый, от губернатора до проститутки, горел одним желанием — озолотиться.
Так можно ли было осуждать за то же самое флибустьеров Ямайки и Тортуги, эту сборную команду «полковника Моргана»?
«Золотая лихорадка» заразна…
Правда, голландец Курт, выходец из Флиссингена, усомнился было в мощи пиратской эскадры и осторожно спросил:
— Э-э… Полковник Морган, а хватит ли у нас сил, чтобы захватить Пуэрто-Бельо?
Генри резко ответил:
— Чем нас меньше, тем больше достанется на каждого!
И кто с таким-то аргументом спорить станет? Никто.
В первом часу ночи пираты сговорились обо всём.
Моргана выбрали адмиралом, вице-адмиралом стал Томас Солтер.