Письма Амины

Бенгтсон Юнас

6

У меня нет конкретной цели. Я просто знаю, что мне нужно куда-то идти. Я не могу думать, когда сижу. Амина вышла замуж. Черт возьми, она курдянка, и ей за двадцать. Мне нужно начать думать, как думают по эту сторону больничных дверей.

Я иду по направлению к Нёребро. [1] По Нёреброгаде. Покупаю шаверму и айран, такой турецкий йогурт с солью, мне о нем писала Амина. Странный вкус, но это как раз то, что нужно к соусу чили. Ем, сидя за деревянным столиком под голой трубкой лампы дневного света. На стене напротив — плакат

с пляжем и пальмами, рядом с ним — изображение Мекки. Люди входят, заказывают шаверму, фалафель, картофель фри, некоторые курды знают хозяина, здороваются с ним: салам алейкум. Вот дверь откроется, и войдет Амина с подругой. Она меня не узнает, по крайней мере сразу, мы давно не виделись. И я к ней не побегу, останусь сидеть со своей шавермой. И тут она меня заметит и подойдет к столику. Это могло бы случиться, это же маленький город, а Нёребро еще меньше.

1

Район в Копенгагене.

На Вестеброгаде, рядом с Центральным вокзалом, я вижу знакомого. Это не то чтобы случайность, насколько я знаю, он всегда здесь стоит. Я останавливаюсь чуть поодаль, не знаю, хочется ли мне с ним здороваться. На голове у него черный берет, из-под которого сзади свисают жирные волосы, футболка надета на свитер, на другие футболки, грязные черные джинсы поверх военных сапог. Одна рука в кармане, я знаю, что он никогда ее не вынимает. Другая вытянута в сторону идущих мимо людей.

Проходит женщина, в юбке, с короткими светлыми волосами, под мышкой — папка. Он делает шаг вперед, почти дотрагивается до нее:

— Дай монетку!

Она делает вид, что не замечает его, и проходит мимо. Он провожает ее взглядом, затем начинает громко говорить, уставившись в землю:

— Двадцать три минуты и восемнадцать секунд, ровно восемнадцать секунд.

Он еще что-то бормочет, я не понимаю что. Не похоже на настоящие слова. Отступает на два шага и поворачивается вокруг своей оси. Останавливается, перестает бормотать: заметил новую жертву. Молодой человек в джинсах и с рюкзаком направляется в его сторону.

— Дай монетку!

Мужчина виновато улыбается и, беззвучно произнеся «нет», уходит в сторону вокзала. Йоханес кричит ему вслед:

— Ты принцеска, что ли, да? Во дворце живет, он сказал, да? Чертова принцеска!

Я уже отворачиваюсь, когда он замечает меня. Хромает в мою сторону.

— Эй, Янус, Янус! Это ты, чувак?

— Как дела?

— Нормально. Давненько не виделись, а?

Пару лет назад Йоханес лежал со мной в больнице. Его нашли в сугробе, застывшим, как сосулька, решили, что он не может о себе позаботиться, и положили. Он, бывало, бредил дни напролет. А иной раз голова у него была абсолютно ясная. Он хорошо играл в шахматы, мы часто с ним играли, и он обычно выигрывал. Но я выигрывал у него в покер. В больнице мы играли на спички, думаю, их можно было исчислять миллионами. Его откормили, он стал получше выглядеть, скулы торчали уже не так воинственно. Прошло несколько месяцев, и он сбежал через окошко в ванной. Открутил шурупы пальцами и вылез. Никто не понял, как ему удалось пролезть через такое маленькое отверстие.

— Пойдем выпьем, выпьем, принцеска моя?

— Пойдем, если обещаешь не называть меня своей принцеской.

Я иду за ним по улице, он лезет в карман, изучает сегодняшнюю выручку, маленькую горстку монет.

— Народ жадный такой стал. Раньше почти все хоть что-то давали, хоть пятьдесят эре. А теперь редко кто подает.

— Ты никогда не задумывался, что, может, тебе и больше народу

подавало бы, если бы ты на них не орал?

— Кто-то же должен сказать им правду…

Йоханес ведет меня в бар. Это ирландский паб, освещение приглушенное, кругом — имитация темного дерева. На стенах — железные таблички с марками импортного пива: «Гиннесс», «Килкенни», «Тетлис». Народу немного. За одним из столиков — молодые бизнесмены, галстуки ослаблены, пиджаки — на спинках стульев. Пьют импортное пиво из высоких стаканов. На маленькой сцене с караоке — никого, рядом экран, звук выключен, на экране — юная пара, бегущая по пляжу, над словами прыгает мячик, указывая, когда их нужно петь. У стойки какие-то парни разговаривают с барменом. Они следят за футбольным матчем по телевизору, висящему на стене.

Мы садимся за противоположный конец стойки. Бармен что-то говорит своим друзьям и делает рукой движение, которое должно намекать то ли на драку, то ли на секс. Они смеются. Затем он лениво переводит на нас глаза. Медленно идет в наш конец. Бармен лысый, с маленькой козлиной бородкой и обозначившимся пивным животиком, прикрытым футболкой с надписью «Man United». Сначала он смотрит на Йоханеса, затем на меня. Йоханес склоняется над стойкой и кричит:

— Нам два… пива. Больших.

Бармен собирается что-то сказать, но не говорит: неохота. Идет к пивным кранам и наливает.

Я вынимаю сигареты, угощаю Йоханеса, даю ему прикурить.

— Как на улице, все так же?

— Нет, жестче. Намного жестче.

Он прищуривается, как бы подчеркивая свою мысль, а может, это тик. Здесь, в стоячем воздухе бара, очень сильно слышен его запах, кислый запах мочи и грязи.

Бармен ждет, пока осядет пена, доливает, ставит пиво перед нами. Йоханес роется в кармане, но явно испытывает облегчение, когда я вынимаю деньги. Бармен приходит со сдачей, затем возвращается к матчу.

Йоханес пробует пиво, смачивает губы.

— Люди были добрее… А теперь, если ляжешь спать в чьем-нибудь подъезде, они вызывают полицию.

— Наверное, им не хочется, чтобы вы там валялись, ссали и блевали.

— Таким свинством я никогда не занимаюсь. Я всегда выхожу, чтобы пописать. Спроси кого хочешь.

— Я тебе верю.

— Не знаю, что случилось с людьми, раньше они нас жалели, хотели помочь. А теперь они нас ненавидят…

Раньше была одна пожилая дама, она иногда проходила мимо и давала мне бутерброды, паштет со студнем, хлеб с сыром, что-нибудь такое.

— Она была хорошим человеком.

— Она была потрясающим человеком, ангелом. Ну ладно, иногда, может, больше нужна была десятка или пиво. Но все равно, стояла, делала для такого, как я, бутерброды. Наверное, она теперь на небе…

Йоханес жадно отпивает глоток пива и вытирает рот.

— Ух, помогло. Да пей же!

Я чокаюсь с ним, он глубоко затягивается сигаретой, осушает остаток пива, а потом выдыхает дым. Затем снова перевешивается через стойку:

— Еще два!

Бармен едва поворачивает голову в нашу сторону.

Йоханес стучит кружкой по стойке, она не разбивается.

— Пива, пива, пива!

С безумным усилием бармен отрывает тело от стойки, на которой он возлежал. В этот раз идет к нам еще медленнее, словно надеется, что мы исчезнем, прежде чем он дойдет.

Смотрит с ленивым раздражением.

Йоханес снова бабахает своей кружкой по стойке:

— Налей-ка нам пива, принцеска!

Бармен хочет что-то сказать, но тут Йоханес встает со стула и смотрит ему прямо в глаза.

Таким взглядом: мне-все-пофиг-я-больной. Один из тех взглядов, что никогда как следует не выходят в кино.