Письма к Богу

Небо заволокло серой пеленой. Дождик накрапывал тихо, стараясь не разбудить спящих людей, задерживая прелести ночи и продлевая ее воздействие.

Все могут поспать подольше в субботнее утро, и небеса постарались, создав особую атмосферу. Дождик, серость, сырость – это не плохо и не хорошо, это нормально. Небольшой городок на берегу Волги погрузился в пучину атмосферного фронта непогоды и сонливости. «Спите! – природа поет свою колыбельную песню. –

Лиза нехотя вышла из подъезда, открыла зонтик и, съёжившись от утренней прохлады, отправилась по пустынной улице к себе на почту. Работать совершенно не хотелось. Перепрыгивая через лужицы, она ворчала на все вокруг: "Ну и утро, лужи сплошные, прыгай тут. Чего смотришь, не нравлюсь? Ты мне тоже не нравишься, – гаркнула она на ворону, подлетевшую к ней совсем близко за грязным, размокшим, непонятного происхождения кусочком, валявшимся на дороге. – Тьфу ты…. Собираете разную дрянь. А говорят, что вы умные птицы. Раз, умные, чего падаль-то жрете?"

Лизу догнал Петр Васильевич Петренко, управляющий почтой, единственный мужчина в их женском коллективе, не считая сторожа Степана.

– Чего ворчишь, Лизавета?

– Ой, Петр Васильевич, а я вас не заметила, – вздрогнула она.

– Так чего недовольная с утра пораньше? На работу, как на праздник, идти надо. Я тебе приказываю плохое настроение дома оставлять.

– А дома мать не велит в плохом настроении пребывать. И чего мне делать прикажете? Куда я его, а? Оно же вот тут застряло, – она ударила себя в грудь.

– Лизавета, не хандри, тебе всего-навсего тридцать скоро стукнет. Вся жизнь впереди. Молодая, симпатичная… Я вон с одной ногой ковыляю по жизни, и возраст уже…

– Да ладно уж вам, Вы же мужчина.

– На пенсию скоро, и то не унываю, – они свернули налево. – Вот и почта наша родная. Запомни, настроения – это голова наша.

– А вы что, без машины?

– Да, сломалась старушка. Завтра разберусь.

Петр Васильевич хромая поднялся по ступенькам и нажал звонок. Дверь тут же открылась, и сторож Степан, зевая, впустил сотрудников.

– Ну и погодка… спать хочется, – он зашаркал в маленькую комнатенку отдыха и поставил чайник. – Васильевич, чайку может?

– Да я же только из дома. Вон Лизавету напои, настроение, может, поднимется.

– Да, чаем здесь не поможешь, в девках пересидела. А ну, пошла прочь, – закричал он на кошку Маруську, которая прыгнула прямо на стол и подняла хвост трубой.

– Степан, ты Маруську избаловал. Раньше она у нас по столам не шастала. Выговор получишь. Валентина пришла?

– Да, в подсобке разбирает. А я чашку выпью, чего-то слабость какая-то. Старость не радость. А кошка – она же гуляет сама по себе, ей никто не хозяин.

В комнатушку вплыла уборщица тетя Валя, заняв собой почти всё пространство. Она смотрелась статно, величаво, несла себя как царицу. Преклонный возраст и излишняя полнота нисколько не сказались на

– Здравствуй, Васильевич. Чего с Лизой-то? Как бешеная.

– Здравствуй, Валентина. А где она?

– Да письма из ящиков достает. Я ей "здрасьте", а она даже головы не повернула, – тётя Валя уселась на единственное кресло и вытянула ноги. – Болят окаянные. Я ей в матери гожусь, а она морду воротит, аль с уборщицами и здороваться не обязательно?

– Валентина, ну ты же знаешь, что Лиза тебя очень уважает, ну такое настроение сегодня.

– Ты, Васильевич, не защищай, а воспитывай.

В дверь заглянула Светлана.

– Ах, вот вы где.

– Заходи, – повелительно произнесла тетя Валя. – Чай будешь?

Повиливая бедрами, облачёнными в коротенькую юбку, Светлана прошла к столу и, бросив небрежно сумочку, достала себе чашку из шкафа.

– Светка, ты, конечно, у нас барышня красивая, чего уж там, блондинистая, вон как волосы кучерявятся, и возраст хорош. Тридцать пять – это еще не ягодка, а цветочек, но уж слишком юбку короткую одела. У твоего сына, небось, подружки такие носят, а ты все же мать.

– Ох, теть Валь, хочется еще похорохориться. Сама говоришь, цветочек.

– Так юбкой мужиков не удивишь. Сейчас вон и пузо, и зады у всех наружу, и никаких удивлений, иногда даже омерзение. Это я тебе как мужик говорю. – Петр Васильевич насыпал себе в чашку кофе и залил кипятком. Комната наполнилась ароматом.

– Валентина, тебе чего? Чай? Кофе?

– Ты начальник, Васильевич, тебе не положено разливать. Степан уснул, что ли? Ой, даже не знаю, что выпить: и кофейку хочется, да нельзя мне. А, ладно, давай кофе наливай.

– Вот видишь, тетя Валя, нельзя, а хочется. Вот и мне, вроде возраст уже не позволяет, а хочется. – Устроившись за столом и сложив ногу на ногу, Света достала зеркальце и помаду.

Хлопнула входная дверь. Петр Васильевич посмотрел на часы:

– Вера Петровна пришла. Ей дольше всех добираться, замерзла, небось. Степан, наливай чай, согревать будем.

– Здравствуйте. Ну и непогода, – потирая руки, Вера Петровна прошла в дальний уголок и пристроилась на табуретке. – Это мне, Степан?

– Да, моя королева.

– Хватит тебе издеваться.

– А я и не издеваюсь. Ты для меня, Верочка, эталон женщины. Ты и Валечка наша.

– А ну, с этого момента поподробнее. Может, и я уму-разуму научусь, – Света взяла со стола конфету и манерно стала ее разворачивать.

– Ну, я говорить красиво не умею, – начал Степан. – Во-первых, в сорок восемь лет ее хочется называть Верочкой. Вот ты, например, как конфету разворачиваешь. А? Сразу видно – на публику работаешь, а она естественная во всем. Во-вторых, при всех ее проблемах – всегда мягкая, отзывчивая, спокойная. В-третьих, при такой-то зарплате и так со вкусом одеваться не каждый сможет. А уж про Валентину и говорить нечего, царица и все!