Письма
Шрифт:
В Николе я решил прожить вплоть до сентября, т. к. в лесу поспело много брусники. Да и рыжики, должно быть, скоро пойдут.
По-прежнему пишу иногда стихи. Написал после тебя еще б стихотворений. Несколько из них посылаю тебе, просто так, почитать.
Ну, будь здоров, Сережа!
Да, я так и не сумел послушать твое выступление по радио. Получил твое письмо уже после выступления и поэтому ничего не знал о нем. А сплю я обычно часов до девяти, так что случайно услышать тебя в эфире тоже не смог: ты ведь говорил по радио часов в 7?
Всего тебе наилучшего!
Салют городу Тотьме, реке Сухоне,
Крепко жму руку.
С приветом Н. Рубцов
С. П. БАГРОВУ
Никольское, 30 октября 1964
Дорогой Сережа!
Добрый день!
Я уже три дня в Николе. Один день был на Устье в дороге. Пришлось топать пешком… Не знаю, как бы я тащился по такой грязи, столько километров… с чемоданом! Хорошо, что ты любезно оставил его у себя.
Что новенького в твоей жизни? В личной и общественной? Продолжаешь ли работать над повестью?
Вчера я отправил Каленистову заметки о той учительнице и стихотворение. Стихотворение писать было тяжелей, ей-богу! Ты сам знаешь, почему это. Можно было бы подумать еще и над прозой, и над стихами, если б я точно знал, что еще будут ходить пароходы. Ведь если они на днях перестанут ходить, этот мой материальчик мог бы сильно задержаться, и тогда я был бы виноват перед Каленистовым.
Сережа, я здесь оказался совсем в «трубе». На Устье у меня потерялись или изъялись кем-то последние гроши. Сильно неудобно поэтому перед людьми в этой избе, тем более, что скоро праздник. Может быть, поскольку я уже подготовил материал, Каленистов может послать мне десятку (только мне ничего и не надо за эту командировку)? Непосредственно к нему с этим вопросом я решил не обращаться, т. к. плохо знаю его. А вообще надо бы обязательно хоть немного поддержать эту мою избушку.
Праздник я проведу здесь, а потом уеду куда-нибудь. Плохо, что здесь, в Николе, не найдешь никакой литературной работенки — ни постоянной, ни временной, а без работы жить невозможно.
С искренним приветом Н. Рубцов
А. Я. ЯШИНУ
Никольское, 3 ноября 1964
Дорогой Александр Яковлевич!
Добрый день или вечер! Письмо Ваше я получил— очень благодарен за это письмо.
Пишу опять из села Никольского, где пропадал целое лето. Мне здесь крепко поднадоело, но есть, и правда, большое удовольствие, уединившись в тихой избе, читать прекрасные книжки Льва Толстого — я внял, как видите, Вашему совету и занимаюсь чтением. А еще есть удовольствие для меня в ожидании первых сильных заморозков, первых сильных метелей, когда особенно уютной и милой кажется бедная избушка и радостно на душе даже от одного сознания, что ты в эту непогодную грустную пору все-таки не бездомный.
Люблю первый лед на озерах и речках, люблю, когда в воздухе носится первая зимняя свежесть. Хорошо и жутко ступать по этому первому льду — он настолько прозрачен, что кажется, будто ступаешь прямо по воде, бездонно-темной.
Позвольте, Александр Яковлевич, от всей души поздравить Вас с праздником и пожелать
Я не хотел бы больше беспокоить Вас, но думаю, можно все-таки сказать Вам, что в Ваших словах о моих летних стихах есть, конечно, правда, и мне, честное слово, было полезно узнать Ваше мнение. Для меня как раз было главным не то, что Вы можете куда-либо рекомендовать стихи (говорю абсолютно честно), а главным было знать Ваше мнение о них. Бросаясь, как говорится, в какую-либо крайность в своих писаниях, всегда хочется знать, что же скажут о стихах люди, имеющие в этом деле настоящий толк.
Только я вот в чем убежден, Александр Яковлевич (разрешите мне поделиться своим, может быть, нелепым, убеждением): поэзия не от нас зависит, а мы зависим от нее. Не будь у человека старинных настроений, не будет у него в стихах и старинных слов, вернее, старинных поэтических форм. Главное, чтоб за любыми формами стояло подлинное настроение, переживание, которое, собственно, и создает, независимо от нас, форму. А значит, еще главное— богатство переживаний, настроений (что опять не от нас зависит), дабы не было бедности, застоя интонаций, форм…
Во всем остальном, во всех остальных деталях, я не имею никаких убеждений, во всем сомневаюсь.
Сомневаюсь также всегда в том, смогу ли я создать что-либо настоящее. Записать любыми стихотворными словами могу что угодно. Но найдет ли на меня, осенит ли меня что-либо общеинтересное? Это не от меня зависит, поэтому сомневаюсь.
Я тут сбивчиво всего наговорил и, может быть, ни к чему. Извините меня тогда, дорогой Александр Яковлевич. А Вам большое, большое спасибо за то письмо — и за внимание, и за доброе верное слово. Я долго, между прочим, думал над мимоходом Вами написанными словами. Все это, Вы, может, и сами не знаете, очень помогает. Еще раз желаю Вам здоровья и всего наилучшего.
С искренней любовью Н. Рубцов
В. И. БЕЛОВУ
Вологда
Телеграмма
Вологда, Ветошкина 103, квартира 32, Белову
Дорогой Белов Вася ничего не понимаю прошу прощения По-прежнему преклоняюсь дружбой =
= Рубцов =
Вологда, проездом, Н. Рубцов
Л. А. КАЛЕНИСТОВУ 17
Никольское, 6 ноября 1964
Уважаемый Леонид Александрович!
Пароходы, как Вы знаете, уже перестали ходить. Так что сейчас не выбраться отсюда в Тотьму. Машины тоже еще долго не смогут перейти Сухону.
Поэтому я посылаю командировочное удостоверение по почте — заказным письмом.
Если будет скоро семинар агитаторов, я обязательно напишу о нем. Почта начнет сейчас тяжело работать, поэтому это письмо мое может задержаться. Вы извините.
Всего наилучшего!
6/XI—64 г. Н. Рубцов