Ксения Драгунская
Пить, петь, плакать: Пьесы

Реализма ни на грош.

А за душу берет...

ЗЕМЛЯ ОКТЯБРЯ
Маленькая пьеса в двух частях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Командир, молодой человек.

Комиссар, его друг и ровесник.

Дронова, их подруга и ровесница.

Папа Командира, хиппи лет пятидесяти.

Точильщик.

Женщина.

Мальчик.

Девушка с топором.

Беременная с велосипедом.

Существо.

Действие происходит

в Москве в наши дни, осенью.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Темнота. В фонограмме – шум московских улиц, автомобили, сирены, грохот поездов метро, стук шагов, крики гаишников в рации, лай собак, чей-то смех, звуки аккордеона.

Потом тишина, свет зажигается. На сцене – точильный станок и Точильщик, бородатый старик. Станок позвякивает, искры летят, точатся ножи и ножницы.

Через сцену идет длинноволосая девушка в длинном черном пальто. Это Дронова. Делает несколько шагов и останавливается как вкопанная, глядя на Точильщика. Робко проходит мимо него, втянув голову в плечи, и уходит. Точильщик молча смотрит вслед Дроновой.

Квартира. Кухня, где хлипкая старая раковина и табуретки. Комната – круглый стол, два дивана, телефон, шкаф с зеркалом, голая лампочка свисает с потолка, повсюду стоят модели самолетов, висят картинки с самолетами. Задник сцены – это огромное окно, намертво заслоненное и заколоченное снаружи.

На кухне появляется парень в грубом свитере и джинсах, заправленных в кирзачи. Это Командир. Он поворачивает кран. С шумом льется вода, раковина дребезжит. Командир садится на табуретку.

Командир. Сначала осенний лес... (Умолкает, задумывается и начинает снова.) Сейчас октябрь, я – Командир, осенний лес, еловый, кажется. Ну да, рыжая хвоя под ногами, и еловые стволы. А за лесом поле. Оно просвечивает сквозь стволы, и я его вижу. Поле картофельное. И мне надо на это поле, надо пройти через лес. В лесу все коричневое, рыжее, и елки сухие. И вот приглядевшись, я вижу среди деревьев старую ржавую плиту, облезлый холодильник, ржавый остов автомобиля, арматуру, обрезки труб. Этой ржавой рухляди становится все больше, она таращится на меня, обступает все теснее в безмолвном железном лесу, где давным-давно не водятся птицы. А за лесом – простор, ветер, светлый осенний день и поле, где много неубранной картошки...

Командир умолкает и сидит в задумчивости. Вода льется. Входит Дронова.

Дронова. Что это тут у тебя? (Выключает воду.)

Командир. Чтобы сон не в руку.

Дронова. В какую руку?

Командир. Ну, примета такая. Народная мудрость. Если видел дурной сон, открой воду и расскажи. Чтоб не сбылся.

Дронова и Командир проходят в комнату.

Дронова. А Комиссар где?

Командир. Кто его знает...

Дронова. Ага, значит, опять...

Командир. Да нет. Все нормально. Скоро придет.

Дронова. Душно у вас...

Командир. Не надо об этом, а?

Дронова. И лифт сломался. Пока на седьмой этаж вскарабкалась...

Командир. Во всем доме только мы остались. Что же, изза двоих лифт гонять взад-вперед?

Дронова.

Это даже хорошо, что пешком. Когда поднимаешься, смотришь в окошко на каждом этаже – земля все дальше, дальше. А когда спускаешься – она все ближе, ближе... Зачем здесь этот гадкий точильщик? Кому он нужен? В переулке все дома выселенные, а он что-то точит... Ужасный... Да, Командир, я к тебе по делу.

Командир. Денег у нас нет. Сами проелись дотла. Из Салехарда только вчера прилетели. Вон, даже часы продали. (Показывает запястье.)

Дронова. Я не деньги... Просто... Дело в том... Вы же мои друзья, ты и Комиссар. В общем, я очень люблю одного человека...

Командир(стонет). Началось!

Дронова. Это серьезно, Командир.

Командир. Кто же он? Неужто опять коммунист?

Дронова. Почему коммунист? Наоборот...

Командир. Значит, коммунист-расстрига...

Дронова. Он очень хороший. И несчастный. Сын во втором классе матом ругается, а у жены волосы выпадают, она голову на ночь чем-то мажет.

Командир. Ну, мать, ты влипла! Что же тут можем мы с Комиссаром? Жену убить?

Дронова. Я только хотела посоветоваться. Признаться мне ему, что я его люблю, или нет?

Командир. Значит, бедняга еще не подозревает о твоем чувстве? Несчастному предстоит масса дивных минут. Признайся!

Дронова. Правда?

Командир. Безотлагательно! Время сейчас вон какое. Случайно подстрелят на улице, и амба. К тому же ты бестолочь – запросто можешь под машину угодить. И расстрига никогда не узнает, что ты его любила. Все-таки приятно, когда тебе объясняются в любви. Даже если объясняется такая чума, как Дронова. Признавайся!

Дронова. Может, лучше письмо написать?

Командир. Какое письмо? Почта плохо работает. Письмо непременно заблудится и придет к другому. И этот чужой другой проживет всю жизнь в счастливом недоумении. Нет, лучше вот так вот, прямо пойди и признайся.

Дронова(встает с печальной решимостью). Да. Пойду и признаюсь. А, я же забыла! Я же вот принесла... (Достает из сумки старую пластинку без конверта.) Вот, в заброшенном доме нашла. Там, знаешь, в Большом Дровяном.

Командир. И где тебя только носит... (Разглядывает пластинку.)

Дронова. И вдруг я подумала – а если это какая-то чудесная, очень важная музыка? Давай послушаем, а?

Командир. Х-ха, послушаем... Тут, мать, без патефона не обойтись. Дисок старинный... Ты пока оставь у меня. У кого-то ведь был патефон...

Командир умолкает и долго смотрит на Дронову, в область живота.

Что это ты? Ну-ка, ну-ка...

Дронова выпрямляется, распахивает пальто и показывает Командиру свой довольно заметный живот.

Командир (хватается за голову). Ну, тычума! И кто же, если не секрет...

Дронова (перебивает радостно). Мне вчера в троллейбусе место уступили! А на рынке тетенька хурму бесплатно дала! На, говорит, дочка, тебе надо...

Командир смотрит на нее и в ужасе качает головой.