Питер
Шрифт:
— Профессор, все понятно, — прервал Иван, хотя половины слов не понял. — Ну что? — он посмотрел на генерала. — Оставляем Маяк?
— Кажется, я нашел «точку сборки», — сказал Солоха, прежде чем Мемов успел ответить. — Слышите меня? Вам не передать… но я попробую. Смысл жизни — я вижу его: четко и ясно.
Генерал крякнул.
— Отличные новости, — сказал Водяник успокаивающим тоном. — Просто отличные. — И пошел к Солохе. Видимо, чтобы занести на бумагу найденный тем смысл жизни.
Мемов
— Начинаем «план Меркулова», господа-товарищи.
— Станция Ушедших, — сказал профессор Водяник. — Это легенда, конечно. Однажды они собрались все — мужчины, женщины, дети, старики — и вышли из метро на поверхность. Открыли гермоворота и поднялись по эскалаторам. На что они надеялись? Что прорвутся через зараженную зону? Там от треска счетчиков Гейгера уши закладывало, наверное…
Что в отдалении от мегаполиса можно жить?
Не знаю.
Но никто из них не вернулся.
Не подал о себе известия. Может быть, они добрались до незараженной (ну, или относительно не зараженной) местности и устроились там жить? Или нашли там других, таких же поверивших?
Или погибли все от лучевой болезни, эпидемий и голода.
— Боюсь, мы никогда этого не узнаем, — профессор Водяник покачал головой. — Мы дети техногенной цивилизации. У какого-нибудь чукотского эскимоса или австралийского аборигена больше шансов выжить, чем у нас. Намного больше.
Хотя бы потому даже, что его не пригибает к земле ощущение, что всё — всё! — кончилось. Даже интернета больше нет. Впрочем, — профессор оглядел Ивана и остальных, кто попал в метро еще в детстве. — Вам это слово все равно ничего не скажет… Выражусь иначе: все кончено.
И виноваты в этом мы.
Мы, человечество, совершили групповое самоубийство. Сунули пистолет себе в рот и нажали на спусковой крючок. Ба-бах. И мозги по стенам. Я не знаю, на что в такой ситуации надеяться. Что наши мозги самопроизвольно стекутся в какую-нибудь более-менее мыслящую форму жизни?
— Вы пессимист, профессор, — сказал Сазонов с иронией.
— Правда? Неужели?! — желчно откликнулся тот. — Целая станция оптимистов ушла искать лучшую жизнь. Шанс для человечества. И где они теперь? Кто их видел?! Нет уж, дорогой мой, позвольте мне и дальше оставаться пессимистом.
— Я вот думаю, что они нашли, — сказал Кузнецов неожиданно. — Лучшую жизнь, то есть. То есть… я бы хотел так думать.
Ему никто не ответил.
— На самом деле, — сказал профессор после молчания. — Это история о том, как опасна надежда.
— Ложная? — Иван посмотрел на Водяника внимательно.
— Любая.
Бордюрщики не дураки. Неожиданное затишье на стороне Альянса должно было их насторожить, поэтому,
Сказано — сделано.
Когда Иван появился на Маяковской, она была заполнена хмурыми, пропахшими порохом бойцами, вернувшимися из боя. Стонали раненые, их срочно грузили на дрезины и отправляли по тоннелю к Гостинке. Отдельно лежали мертвецы. Девять человек. Не слабо для обманного маневра.
Ивана встретил Шакилов — грязный и замотанный. Пожали руки. Иван огляделся. У колонны, на скамейке раскинули лагерь скины. Иван узнал Седого, пожилого скина со шрамом на затылке. Седой что-то разливал из помятой коньячной фляжки.
Скинхеды подняли кружки и, не чокаясь, выпили. Странно.
— Что случилось? — Иван кивнул на скинов. — умер кто?
На лице Шакилова жил один глаз, второй как заплыл после удара, так и остался. Узкая щель, вроде танковой. Половина лица фиолетово-черно-желтая, туго надутая, как барабан. Впечатление ломовое.
— Да нет, фроде, — речь Шакила по уровню понятности достигла минимума. — Командир ихний вроде осталша там. Убили его, нет, не шнаю. Не шкажу. Но иш перехода он не вернулша, это точно.
Так. Одним союзником меньше. Уберфюрер раздражал его с самого знакомства, но в принципе, все мы не без греха. Он вроде был фашист, расист и прочее — но нормальный. Слово держал, и дело с ним иметь было проще, чем с интендантами адмиральцев.
Иван скрипнул зубами. Снабжение из рук вон. Бардак обычный, военный, одна штука.
Но скинхеда с его Киплингом было жаль.
Прощай, Убер.
Баррикады, баррикады.
Иван спустился по ступенькам вслед за капитаном из невских. У него была фамилия Войнович, но все звали его "капитан Костя". Капитан Костя договорился с бордюрщиками о встрече. Лишь бы выгорело.
Внизу, проходы в арках были заложены мешками с песком доверху, из маленьких амбразур выглядывали стволы ружей. Иван оценил наклон пола — нет, гранатой нельзя, скатится. Впрочем, я не за этим пришел.
— Стойте там! — приказали из-за амбразуры.
— Рамиль, это я, Костя, — крикнул капитан Костя. Лампы дневного света на потолке не работали, но зато в сторону Ивана с капитаном били лучи двух фонарей-«миллионников». Глаза резало. Ни черта не видно.
Пауза.
— Кто с тобой? — спросили из-за баррикады.
— Мой друг. Он хочет кое о чем тебя спросить, Рам.
Долгая пауза.
— Даю слово, мы только поговорить, — сказал капитан Костя.
— Ладно, — сказали там.
В узкий проем вышел высокий человек. Лица его почти не было видно. Иван щурился. Фонари били безжалостно.