Питер
Шрифт:
— Как ты? — спросил Иван, глядя на распростертого на полу скинхеда. Да на нем живого места нет…
— Даже бить не умеют, — с презрением произнес тот. — Одно слово: бабы.
— Хоть и бабы, но какие-то здоровенные они, ваши кастраты. — Убер, кряхтя поднялся, почесал затылок. — Тьфу, ты, — он сплюнул красным. — Почему, Проф?
— Очень просто, — сказал Водяник. — Вы в плену заблуждений.
— Ага, — Уберфюрер ухмыльнулся. — Я оттуда и не выходил.
— Итак, — сказал Проф. — При проведении операции в юном возрасте, у мальчиков происходит изменение гормонального
— Мясницкого ножа, точно, — закончил Уберфюрер.
— Вы будете меня и дальше перебивать?! — возмутился Водяник.
— Простите, Проф, — сказал Иван. — Он больше не будет.
— Кастраты — высокие сильные люди. Во времена Ренессанса существовал целый бизнес на кастрированных мальчиках. Они пели в церковных хорах, выступали в опере, вели жизнь избалованных вниманием публики звезд. По сведениям историков, в те времена кастрировалось до пяти тысяч мальчиков в год…
Уберфюрер выглядел потрясенным.
— Да трындец какой-то! Их самих надо бы.
— Единственные дошедшие до нас записи пения кастратов — это пластинка, записанная одним из последних знаменитых оперных кастратов — Алессандро Моресски. — Профессор хмыкнул. — Да уж.
— Вы ее слышали? — спросил Иван.
— Да. Ощущения… странные, прямо скажу. А тут услышать вживую… — Водяник задумался.
Иван оглядел компанию. Веселого, прямо скажем, мало. Только вырвались из плена, как стоило расслабиться — и снова плен. Кузнецов сидел потерянный. Профессор задумчивый. Мандела невозмутимый. Уберфюрер злой, облизывал разбитую губу и хрустел костяшками.
— Как оно? — спросил его Иван.
— Здорово. Просто слов нет, — Уберфюрер передернул плечами. — Там нас ослепить собирались, а здесь что — кастрировать?
Приятная перспектива, однако.
— Лучше уж ослепить, — пробормотал Иван.
— Понимаю тебя, брат.
Время шло. Зачем их, черт возьми, взяли? Иван начал ходить из угла в угол камеры.
— Половая неопределенность, — сказал Уберфюрер вслух. — Ненавижу!
— Я тоже, — поддакнул вдруг Мандела.
Тяжелый взгляд голубых глаз скинхеда медленно, словно входящий в плоть нож, пронзил негра. Уберфюрер повернул голову чуть в сторону, словно расширяя рану, чтобы пошла кровь… и выдернул взгляд. Закрыл глаза. Мандела пошатнулся.
— Правильно говоришь, — сказал Уберфюрер, сидя с закрытыми глазами.
— А выгляжу неправильно? — спросил Мандела с вызовом. — Ну, извини. Убер поднял веки.
— Видишь, тебе даже не надо ничего объяснять, — сказал он. — Умничка!
— Иди ты знаешь куда, — сказал Мандела почти беззлобно. Иван встал между ними.
— А ну хватит! Задолбали уже. Мы сейчас в одинаковом положении находимся. И выбираться нам придется вместе — хотите вы того или нет. Устроили тут детский сад, блин. А те, за стеной, слушают и радуются.
— Ну, понесло в демагогию, — поморщился Убер. Но выступать на время перестал. — Ты бы лучше его спросил, что он на Просвете
Иван посмотрел на негра. А ведь действительно…
— Да так, — уклончиво сказал Мандела. — Дела.
Иван внимательно оглядел посланца Техноложки и мысленно поставил галочку: выспросить того попозже. Что-то за этим крылось… интересное.
Через час Ивана забрали на допрос. Два высоченных кастрата — бедра у них были по-женски широкие, походка соответствующая — привели его в крошечную комнатку под платформой. Под потолком горела энергосберегающая лампочка; холодный белый свет ложился на лицо сидящего за столом — тоже кастрат, решил Иван, но такой… молодцеватый.
— Садитесь.
Иван сел. Стул под ним скрипнул.
— Это ваш паспорт? — спросил молодцеватый. Показал Ивану развернутый документ. Фотография там была сделана, еще когда обладателю паспорта было лет семь-восемь. Плохого качества, затемненная.
По этой фотографии с тем же успехом можно было опознать и Убера и даже Манделу.
— Мой, — сказал Иван.
— Горелов Иван Сергеевич, правильно? — Молодцеватый смотрел с равнодушным, профессиональным интересом. Чем-то он напомнил Ивану Орлова — начальника СБ Адмиралтейской. Та еще сволочь.
Кулаки сжались.
Что мне ты, подумал Иван. Я с Мемовым глаза в глаза общался. Иван расслабился и откинулся на стуле.
— Отвечайте на вопрос, пожалуйста, — сказал молодцеватый.
— Правильно.
— Что правильно?
— Что я — Горелов Иван Сергеевич. — Иван выпрямился. — Или вас что-то другое интересует? Еще я увлекаюсь коллекционированием открыток с видами на Петропавловскую крепость.
— Не надо умничать, — заметил молодцеватый. — Это в ваших же интересах… Следующий вопрос: на какой станции вы родились?
Иван хмыкнул.
— Я родился до Катастрофы вообще-то. Чем вы хотите загнать меня в угол? Станционным штампом? Это было бы забавно.
— У вас штамп Площади Восстания, верно?
— И что? Я там оказался после Катастрофы, — соврал Иван. Впрочем, это написано в его фальшивом паспорте, а значит для Горелова Ивана Сергеевича это не совсем ложь. — Это преступление?
— Нет, — сказал молодцеватый. Неожиданно сложил папку, поднялся. — Это совпадение.
Совпадение? Иван не понимал. Допрашивающий вел какую-то странную игру. Странную и тревожную. Затылок опять раскалывался. Или опять чертова интуиция или травма. Лучше бы травма, подумал Иван. Достали меня уже эти плохие предчувствия…
Молодцеватый пошел к двери. Вдруг на пороге остановился, словно что-то вспомнил. Повернул голову.
— Вашего отца как зовут? — спросил как бы между прочим.
— Сергей. — Врешь, на такой ерунде меня не поймаешь.
— Вы его помните?
Интересный вопрос.
— Нет, — сказал Иван. Не надо увеличивать ложь больше необходимого. — Очень смутно. Он нас с матерью отослал, понимаете?
— Понимаю, — сказал молодцеватый. — Спасибо за откровенность, Иван Сергеевич. Вас отведут на отдых.