Питомник
Шрифт:
Кое-что все-таки осталось у нее на голове, французский крем был нежен, но не так уж эффективен. Люся полысела местами, как будто болела стригущим лишаем. Именно этот диагноз и поставила ей Света, когда, кашляя и обливаясь слезами, попыталась по-матерински утешить бьющуюся в истерике девочку.
— Горе ты наше, дурочка несчастная. Вот видишь, даже я реву, так жалко твои шикарные волосы! Ирка тоже ревет. Ну что теперь делать? Мы тебя предупреждали, не трогай бродячих кошек, — говорила она, стряхивая мертвые, похожие на обгорелую паклю волосы с тумбочки под зеркалом,
— Если ты так любишь кошек, обязательно мои руки после того, как трогаешь их, — простонала сквозь кашель и слезы Ирина, — нельзя быть грязнулей. Видишь, чем это кончается?
Дать волю здоровому смеху удалось только через пару часов, когда бледную дрожащую Люсю отправили в изолятор, а их — в Лобню, за фельдшерицей. Было одиннадцать вечера, лил холодный дождь. Фельдшерица жила на окраине, в собственном деревянном домике. Идти надо было по шоссе, потом через поле, по проселочной дороге, потом опять по шоссе, всего три километра. Они шли под одним зонтиком, в пятнистых камуфляжных куртках, в потертых джинсах, в резиновых сапогах, и всласть ныряли в бушующие горячие волны смеха, выпрыгивали, хватали ртом черный ночной воздух, наполненный искрами мелкого дождя, и к дому фельдшерицы подобрались чуть ли не ползком, так ослабли.
Фельдшерицу они подняли с постели, испуганные, со слезами на глазах, рассказали, что с их любимой сестренкой случилась беда. Ирина икала, и старушка заставила ее выпить залпом стакан воды.
Разумеется, фельдшерица никакого стригущего лишая у Люси не обнаружила, а когда узнала, что волосы отвалились после использования импортного питательного бальзама, прочитала целую лекцию о вреде зарубежной косметики и пользе народных средств: яичных желтков, кефира и крапивного отвара. Чтобы новые волосы выросли быстрее, посоветовала Люсе мазать кожу головы тертым сырым луком.
Люся последовала совету. Волосы отрастали быстро, но еще быстрей росла тихая веселая ненависть коллектива. Дети с удовольствием затыкали носы, изображали приступы тошноты, стоило Люсе появиться в классе, в столовой, в игровой комнате. Прозвище «вонючка» звучало только шепотом, когда не было поблизости взрослых. Устав не позволял использовать бранные слова, и дети вежливо объясняли, что от этой девочки очень плохо пахнет, с ней невозможно находиться рядом. Коллектив сильных детей нуждался в жертве, и взрослые позволили своим питомцам немного позабавиться. Правда, они тщательно следили, чтобы забава не заходила слишком далеко, и, когда у Люси появились первые признаки реактивного психоза, ей ласково предложили отказаться от луковых процедур, поскольку коллективу не нравится запах. Она бурно каялась, но продолжала таскать луковицы с кухни.
К Люсе иногда приезжала молодая приятная женщина, ее родная тетя Лилия Анатольевна Коломеец. Идиотка тяжело, как медведь, прыгала, без конца обнимала и целовала женщину, носилась по дому с воплем:
— Ко мне тетечка Лилечка приехала! Моя тетечка родненькая!
Явившись
Мама Зоя пригласила ее к себе в кабинет, они проговорили за закрытой дверью примерно полчаса, после чего «тетечка» удалилась вместе с Люсей. Вернулась Люся дней через десять. Волосы ее были коротко подстрижены, прыщей стало меньше. С тех пор тетя забирала ее довольно часто, почти на каждые выходные.
У них все кипело внутри, когда они видели, как суетятся вокруг этой уродины взрослые. Они готовы были полжизни отдать, чтобы иметь такую вот тетю и хотя бы изредка уезжать с ней от мамы Зои. Но никому, даже друг другу, они никогда бы не признались в этом.
Однажды появилась какая-то шикарная пожилая мадам на «Мерседесе», вся в бриллиантах. Говорили, что она спонсор, однако она первым делом познакомилась с идиоткой, как будто не было у мамы Зои других детей. Потом стал приезжать этот странный Солодкин. Он что-то болтал о кино и снимал все подряд. Просто сценки из жизни семейного детского дома. Руки у него так тряслись, что становилось страшно за дорогущую видеокамеру. И он тоже, как нарочно, не отлипал от Люськи, разговаривал с ней, гладил по головке. А ими, такими красивыми, умными, не интересовался никто на свете.
Дойдя до Пушкинской, они остановились у «Макдоналдса». На противоположной стороне, справа от памятника, было милицейское оцепление, стояли пожарные машины и «скорая», толпа текла по Тверской, огибала оцепление, отсеивая кучки зевак, которые, постояв немного, двигались дальше.
— Ну что, полюбовалась? — спросила Света. — Все, быстренько в метро, — она потащила сестру за руку.
— Нет, ну класс, а?! — весело крикнула Ира, и они скрылись в метро.
Илья Никитич подошел к милиционеру в оцеплении, показал свое удостоверение и спросил, в чем дело.
— В одном из магазинов галереи час назад сработало взрывное устройство, — объяснил молоденький сержант.
Бородин растерянно оглядывался по сторонам, будто искал кого-то в толпе.
— Илья Никитич, — зашептала ему на ухо Евгения Михайловна, — вы думаете, те две девочки, близнецы, как-то причастны к взрыву? Это за ними мы с вами гнались?
— Не знаю. Я слышал их разговор. Там прозвучала наша с вами легендарная «мама Зоя», и еще много чего прозвучало. Не знаю, голова идет кругом.
— Может, вам почудилось «мама Зоя»? Вы все время думаете об этом…
— Мне надо поговорить с кем-то из опергруппы. Евгения Михайловна, подождите меня на лавочке у памятника, я скоро.
В галерее работали трассологи ФСБ. Бородин тут же заметил своего знакомого, подполковника Свиридова, высокого седовласого красавца с черными бровями и усами.
— Илья Никитич, какими судьбами? — удивился Свиридов.
— Скажите, Федор Григорьевич, эпицентр взрыва находился в магазине эксклюзивной женской одежды?