Пламя
Шрифт:
– Ты действительно так любишь?
– Тони, что ты этим хочешь сказать? Люблю! Я думаю, что люблю. Посмотри на меня. Я не умею говорить, что надо, и все такое. Я бы очень хотел уметь все сказать, как ты умеешь, но я не умею, дорогая. Только одно я хочу, чтобы ты знала: я люблю тебя, слышишь! Я люблю тебя и хочу, чтобы ты была моей женой. Я не умею говорить, я знаю, что не умею. Мужчина чувствует, что язык у него связан, когда он пытается сказать женщине, что он ее любит и как он ее любит. Легко говорить об обыденных вещах.
Он быстро встал и пошел к столу.
– Я принес пачку газет, присланную мне Дрю. Я их еще не смотрел, я думал, мы их вместе посмотрим.
Он вернулся с руками, наполненными книгами и газетами.
– Подвинься, дорогое дитя.
Тони подвинулась, так что он мог сесть около нее. Она быстро положила руку на газеты.
– Какие, какие книги тут у тебя?
– Я еще не смотрел их – давай посмотрим! «Тетлер», ладно; «Симплициссимус» – ты когда-нибудь читала это? Нет? Ладно, хорошо, что не читала. «Матэн», «Рир», «Мейл», «Вуа»…
– Что ты сказал?
– Это французское тряпье – «Вуа» имеет иногда хорошие снимки. Я говорю, детка, я думаю, нет ли в одном из них твоего рисунка. Я не могу осознать, что я женюсь на знаменитой карикатуристке и что вместе с тем ты так молода. Давай быстро просмотрим их, нет ли в них чего-нибудь приличного.
– Я знаю, что там нет ничего моего, – быстро сказала она.
– Во всяком случае, мы можем их пересмотреть. Открой это, родная.
Он взял у нее «Вуа» и начал перелистывать страницы от начала. Он взглянул на нее.
– Радость моя, ты очень бледна, ты уверена, что не больна?
– Совершенно уверена, не беспокойся, Гуго.
– Ладно, я тоже не думаю, но я совершенно расстраиваюсь при мысли, что ты можешь заболеть. – Он закрыл газету, сбросил ее на пол и взял Тони в свои объятия. – Тони, ты не сердишься на меня за что-нибудь, скажи?
Она закрыла глаза так, чтобы он не мог заметить ее слез.
– Глупый человек, разве я могла бы на тебя сердиться?
– Хорошо, я не знаю, но ты какая-то другая сегодня утром, – его голос стал мягче. – Тони, ты не боишься замужества, боишься?
Она чуть не вскрикнула громко – такой ужасной насмешкой был этот вопрос.
– Я намерен быть очень хорошим по отношению к тебе, моя драгоценная маленькая любовь. Ты принадлежишь к тому роду женщин, к которым мужья сохраняют любовь. Большинство женщин любимы во время медового месяца и только терпимы впоследствии. Я вспоминаю бедного Керстерса. Я, как младший, прислуживал ему в Итоне. Он женился в прошлом году, как все думали, на совершенно очаровательной девушке, и все такое. Ладно, но после свадьбы он узнал, что она была нечестная. Вначале он чуть с ума не сошел от этого, но впоследствии, клянусь моей душой, он возненавидел ее. В чем дело, родная? Ты дрожишь? Тони, скажи, родная, не скрывай
Он склонился над ней, глядя на нее с волнением. С невероятным усилием она села.
– Нет, нет, разумеется нет, честное слово, не больна. – Ее нога коснулась кипы книг; они соскользнули на пол.
– Я счастлив, что женюсь на тебе. – Он взял ее за руки. – Завтра в это время…
Она освободилась.
– Мы будем уже повенчаны.
Он улыбнулся ей, когда она стала рядом с ним.
– Наконец…
– Не мог бы Керстерс, – так звали, кажется, твоего друга, – не мог бы он простить свою жену?
Гуго пристально на нее посмотрел.
– Он мог, но знаешь – женитьба слишком серьезная вещь, – понимаешь ли, детка, мужчина хочет жениться на хорошей, честной девушке, и все такое.
– Понимаю.
– Но большинство честных женщин так чертовски скучны, не как ты, которая до смерти честна и вместе с тем так очаровательна, как умеют только быть «те женщины»!
– Так что ты мне вполне веришь?
– Совершенно вполне, дорогая, я бы сказал.
– Любил ли ты когда-нибудь других женщин, кроме меня?
Он покачал головой.
– Я имел интрижки с женщинами, но никогда раньше не любил.
– Честное слово?
– Я могу тебе поклясться, если хочешь, родная, но ты должна знать, что я ни за что не мог бы говорить тебе неправду.
– О Гуго!
Она двинулась к нему, и ее платье зацепилось за один из журналов, который раскрылся на самой середине.
Гуго нагнулся, чтобы освободить ее. Полуобернувшись, она могла видеть очертания его нагнувшегося лица. Его руки держали ее. Тогда она увидела рисунок. Даже и сейчас она еще могла бы остановить его, чтобы он не видел.
– Гуго! – резко сказала она.
Он посмотрел на нее.
– Дай мне этот журнал.
Он дал ей. Она взяла его дрожащими руками.
– Что с тобой, Туанетта? Ты вся дрожишь…
Она опустилась на кушетку. Мгновенно он охватил ее руками, но даже под их давлением он мог чувствовать сильную дрожь, которая потрясала ее с ног до головы.
– Что это такое? – сказал он, и лицо его побледнело. – Ты должна мне сказать, ты должна. Тони, родная, не мучь меня так!
Она освободилась от его объятий и приподнялась, опираясь на подушки. Ее голос судорожно прерывался.
Она вырвала страницу, пытаясь открыть журнал, и, наконец, открыла.
– Смотри, – сказала она. Ее голос совсем пропал. Он нагнулся и пристально посмотрел на портрет Роберта. Он выхватил его из ее рук и встал. Он посмотрел на изображение, потом на нее.
– Я… я думала не говорить тебе, – сказала она хрипло, – но я потом нашла, что должна сказать.
Она встала и вырвала журнал из его рук.
– Не смотри на меня так, Гуго, не смотри. Я не была скверной, клянусь тебе. Я была совсем ребенком, мне было всего восемнадцать.