План "Б"
Шрифт:
— Повернись, так, нет, так, — Линев был бесцеремонен.
Что искал мужчина в топких зеленых омутах? Что хотел найти? Разве определишь словами, разве дашь название? Что прятала женщина? Метались зеленые очи, плели покровы лжи, таили истину. Карие, сотканные из терпеливой и несокрушимой воли, крошили лед, точили камень…
Если у зеленоглазой крали есть что-то за душой, полагал Линев, то непременно найдется тому подтверждение. И нашлось. Дуэль завершилась полной и безоговорочной победой мужского начала.
Он увидел то, что хотел и, незримая тень внутреннего напряжения истаяла в
Он получил ответ на незаданный вопрос, обрел прощение за бесцеремонное поведение и отхватил индульгенцию на грядущую вседозволенность. Несказанное, предположенное, угаданное, краткое «да» теперь возвышало над случайностями судьбы, над делами рук человеческих и отдавало в безраздельное пользование эти спелые, как вишни губы, ложбинку на груди в глупом вырезе халата, струящиеся волной волосы и окаянные, ненаглядные изумрудные глазищи.
— Посмотрел? — с сарказмом полюбопытствовала Тата. Линев даже не удосуживался скрыть удовлетворение. Сиял, как новый пятак.
— Да!
— И что там?
— Я!
«Не торопись!» — приказал себе Линев, обуздывая смелые желания. Темперамент нашептывал советы плохие.
Тата замерла, боясь пошевелиться. Никитины ладони на ее щеках излучали жар. Его глаза светились восхищением. Сплетаясь, свет и жар будили в ней странное ощущение внутренней пустоты и по мере того, как пустоты становилось больше, голова переставала соображать.
— Это тебе, — Никита убрал руки с явным сожалением, больше похожим на героизм. Устроил на тумбочке, снятую с плеча сумку и прошел в комнату. Зашарил глазами по фарфорам, восхищенно хмыкнул, перебрался к книгам.
Тата заглянула в пакет: букет ромашек, свертки.
— Что там? — спросила, с трудом ворочая языком.
— Вкуснятина разная на завтрак. Я голодный, как волк.
Глаза выдавали голод другой.
«Мама, бабушка и Тата», — прочитал Никита надпись, сделанную детской рукой на старой фотографии, испокон веку висевшей на стене. — Тата, — повторил задумчиво. — Тата? — теперь интонация была недоверчивой.
— Так меня называют близкие.
— А если ласково, то, как надо: Татуся?
— Нет. Таточка.
— Таточка, — Никита примерил имя курносой розовощекой егозе в нарядных бантах. Конечно! Татусей такую звать не могли. Непоседа — сразу видно. Проказливый, непослушный нрав отражался в симпатичной мордашке; упрямство, уверенность и всеобщее обожание блестели в изумрудных глазках-пуговках, вздернутом подбородке, кудряшках. Татка! Таточка!
— Ты похожа на маленький вулканчик, — сказал, любуясь, — и куклу. Я тебя тоже буду называть Тата. — Линев исходил от самодовольства, в голове звучали спесивые марши: «Ай, да я! Ай, да, сукин сын! Угадал имя! Да еще такое!». — Кстати, ты на себя в зеркало сегодня смотрела?
— Нет, — ответила Тата и испугалась: она ведь прямо с постели, лохматая, немытая, в халате поверх ночной рубахи, под глазами, наверняка, черные круги. «Надо привести себя в поря…» — последняя на ближайшие пару часов здравая мысль оборвалась на полуслове. А все эта странная растущая, будто на дрожжах, пустота, которая заполонив сознание, сделала невозможным любое умственное усилие.
— Иди, умывайся, я займусь завтраком, —
В ванной, под влиянием холодной воды, коей Тата безжалостно растирала лицо, возникла новая идея, вернее проблеск оной:
— Наверное, мне все это снит… — Но и эта сентенция не обрела завершения.
Во время завтрака ситуация только ухудшилась. Осознание себя и происходящего вдруг стало рифмоваться…
Ела, смотрела, слушала — все без звука — немое кино,
Словно ватой забиты уши. «Никита!» — мажорно блажило нутро.
Он, будто чуя, наглел, руки гладил, смеялся глазами,
«Тата, Таточка …мы с тобой — я не верю — сбивался на с «вами»…
Затем реальность вернулась и, обретя плоть, звук и смысл, хлестнула по взвинченным нервам током напряжения…
— Убери руки с моего колена, — сказала Тата.
— Не могу, — ответил Линев.
— Почему?
— Рядом с тобой я отказываюсь нести ответственность за свои руки. Они меня не слушаются, — как обычно, пояснение эксперта отличала отменная логика. — А губы вообще такое творят…
Дальнейший доклад о «бунте на корабле» оборвал поцелуй и снова мир сомкнулся в мрак бесконтрольности и рифм…
«Не торопись», — приказал себе он,
«Не торопись», — попросила она.
И поняли оба:
«Никита — не сон»,
«Она мне на счастье дана».
Затем был парк, в котором царила осень.
Но на каблуках по аллеям — не очень.
На лавочке он гладил плечи, губы искал
Она тесней прижималась, шептала:
— Какой ты нахал…
Тихой улицей, на площадь, в толпу, в гущу:
— Не надо. Смотрят…
— И пусть. Все равно не отпущу!
— Расскажи о себе.
— А ты про себя расскажи.
— Хорошо. По очереди, давай.
Тут нереально быстро приехал пустой трамвай.
— Детство, как детство, родители, брак,
Зачем он жену защищает, вот ведь дурак…»
Следующая встреча с настоящим была более продолжительной.
Неожиданно Тата обнаружила себя бредущей за руку с Никитой по парковой дорожке. Вторым открытием стало ощущение счастья, которым она была переполнена. И слова Линева…
— …я всегда хотел писать. Думал: ладно, какой из меня, писатель. И знал — хороший. Ты это, пожалуйста, учти. Это важно. Очень важно… — Никита словно просил прощения за еще не нанесенные, но неизбежные обиды; за грядущие трудности, за неизменный не покой, которые принесет в ее жизнь.