Планшет разведчика
Шрифт:
Быстро светлеет небо. Недалеко и до восхода солнца. Что делать? Обхожу печку вокруг, и чуть ли не у моей груди оказывается топка, закрытая железной заслонкой. Из печки несет стылой копотью — так пахнет на остывших пожарищах. А что там, внутри? Щепка служила засовом, который держал дверцу. Стал вынимать засов, щепка переломилась в моих одеревеневших пальцах. Открыл заслонку и заглянул внутрь печки. Темно и довольно просторно. Что, если залезть?
Стараюсь сделать это бесшумно, не греметь жестяной заслонкой. А тут еще пришлось перелезать через какие-то не то коробки, не то ящики, сложенные за дверцей.
Встаю
Высунулся наружу, огляделся напоследок по сторонам. Справа громадная куча хвороста, слева впереди пустой двор обступают сараи. Некому и неоткуда следить за мной… Через минуту я уже ворочаюсь, укладываюсь поудобнее в топке. Самое большое блаженство жизни это, оказывается, вытянут ноги…
Как только устроился в печке, время будто остановилось. Далеко до полудня, а мне нужна ночь Быстро покинуло меня блаженное чувство покоя. Теперь все мысли далеко от Мерцдорфа, от печки, от всего, что меня окружает. Прорвался ли Андрей? Держится ли плацдарм? Эх, если бы документы Н-да, документы. Каждый час, который они остаются при мне, уменьшает их ценность.
Утром огляделся и с удивлением увидел у дверцы какие-то коробки и даже чемодан. Тот, кто запрятал в печку свое имущество, рассчитал правильно: никому не придет в голову искать здесь-что нибудь.
Вылезать из печки уже поздно, оставаться опасно. На всякий случай сгребаю весь мусор, угли, щепки, золу и насыпаю барьерчик между собой и немецкими чемоданами. Хрупкое сооружение, ненадежная защита, но от первого взгляда укроет.
Укроет ли? Во дворе уже появились солдаты. Они чинно прохаживаются по двору. Ясно вижу немецких солдат. Кажется — особенно если кто-нибудь секундою дольше задерживает взгляд на печке, — что и они так же ясно видят меня.
И так будет весь день. Бесконечно длинный день! Как набраться терпения?
Чувствую себя заживо замурованным в леднике. Пронизывает холод. Ну и тяга в этой чертовой печке! Кажется, одежда примерзла к полу топки. Зажимаю рот рукой, а зубы стучат.
За всю жизнь не припомню я такого длинного дня. Никогда так томительно не тянулось время. Откуда-то взялась тупая боль в ногах, и чем дальше, тем сильнее. Сапоги, что ли, ссыхаясь, давят на ступни? Разуться бы, посмотреть, но бесшумно в печке не двинешься.
Проходит день… Горло совсем пересохло. Кажется в ссохшейся гортани образовались трещины — до боли хочется пить. Голод не так донимает, как жажда.
Ноги слушаются меня плохо. Ступней не ощущаю, хотя беспрерывно стараюсь вызвать боль, наступая каблуками
Уже двое суток, как я выброшен из общего стремительного потока наступления, а сейчас отсиживаюсь где-то в немецкой печке и никак не выйду из мелкого круга забот о собственной безопасности. Конечно, теперь жизнь и боевая задача спаяны воедино, но так было и всю войну.
Признаюсь себе в этом и думаю: а разве, если выберусь отсюда, я не буду снова ежедневно рисковать жизнью в боях? Ведь все останется неизменным. Забота о безопасности. Разве это позорно?
С первых дней войны я видел вокруг себя людей, которые сумели подавить в себе естественную любовь к жизни и шли навстречу смерти. Между тем нет на свете людей, больше любящих жизнь, чем фронтовики… Я тоже влюблен в жизнь. И именно поэтому, пока есть силы, буду продолжать бороться за нее и за то, что стало сейчас частью всей моей жизни, — за документы, которые надо поскорее доставить командованию.
Открываю глаза — темно. Прислушиваюсь — тихо. Так скорее же, скорее! Спросонок выбираюсь из печки. Не успел сделать десяти шагов — бросился обратно, прижался к раскрытой дверце.
Кругом бело! Оказывается, пока я спал, выпал снег.
И сейчас падают редкие снежинки. А на матово-белом снегу отчетливо вырисовываются контуры ближайших строений, повозки с задранными к небу оглоблями, каждая палка, воткнутая в землю, — днем ее и не заметишь — чернеет, как штык.
Не пройти! Меня на пистолетный выстрел часовые не подпустят. Оставаться еще на ночь? Ослабею и, даже если не будет никаких преград, не пройду те километры, которые должен отшагать. Если считать по прямой, без препятствий — километров восемьдесят. А мне ведь столько придется ползти, кружить, обходить стороной, а может быть, и драться. Для боя тоже нужны силы, больше, чем для того, чтобы прятаться. Как же быть? Пойти напролом?
Отставить! Эту ночь еще проведу в печке. Рисковать можно, когда есть хоть малейшая надежда на успех. Идти же на верную и, главное, бессмысленную гибель — глупость и малодушие. Особенно сейчас, когда моя судьба неразрывно переплелась с судьбой документов величайшей важности.
Тяжело без еды! Знаю, от этого еще не умирают. Весною сорок второго года, когда нас отрезали от баз снабжения, месяца полтора мы получали по сухарю в день, а то и сухарь на два дня. Но это было в обороне, где не требовалось такого напряжения сил.
Выдержу ли сейчас? Сколько раз за время войны задавал я себе этот вопрос! И всегда оказывалось, что, к счастью, я задавал себе такой вопрос не в последний раз.
…Наступает новый день. Появилось солнце, и вместе с его первыми лучами взглянула мне в лицо новая опасность. Казалось, все рассчитал, все предусмотрел, казалось, нельзя было ждать никаких сюрпризов. Но вот поди ж ты! Черные от угольной пыли следы вдавлены в свежий, пушистый снег и отчетливо повторяют мой ночной путь из печки и обратно! Уже светло, уже ничего не исправить, теперь остается смотреть и ждать.