Пластиглаз
Шрифт:
– Давай помогу, - берется она за одну из ручек маслореза.
Мы тянем вместе. Между пуговиц Ленкиного халата я вижу её грудь.
У меня так стоит, что я боюсь, Ленка это заметит, хотя на мне халат и сверху - фартук.
Ленке двадцать лет. По сравнению со мной и моей Наташкой – совсем взрослая.
Ленка сосредоточенно дует на падающую на лоб чёлку...
***
...В кладовке темно и тесно.
Ленка привалилась спиной к вороху вонючих ватников и каких-то халатов. Одной рукой она притягивает меня
Места совсем мало. Локтём я всё время задеваю целый ворох швабр, составленных в углу. Сквозь щели в двери льётся бледный свет. Слышны чьи-то голоса.
Я запускаю руку под Ленкин халат.
– Ну не спеши, хороший мой... – шепчет она мне в ухо. – Ну не спеши...
Под моей ладонью её тёплый живот. Губами я утыкаюсь в грудь Ленки и сквозь халат целую её. Ленка прижимается ко мне всем телом – я чувствую запах мыла и свежевыстиранного халата. Прежде чем я успеваю нащупать край её трусов, взрываюсь толчками влажной теплоты. До судорог в ногах. Непроизвольно отстраняюсь, чуть не отталкиваю Ленку.
Я обкончался. Кончил прямо себе в штаны. Спустил. Там всё липко и мокро.
– Ты чего? – в полголоса спрашивает Ленка. – Ты... ты чего – всё, что ли?..
Я пытаюсь уловить в её голосе насмешку. Но Ленка всего лишь пробует погладить меня. Слабо отдёргиваю голову. Царапаю задвижку на двери. Ленка кладёт свою руку на мою и прижимает палец к губам. Её лицо близко-близко от моего. Я чувствую её дыхание. Высвобождаю свою руку.
Послушав несколько секунд, открываем дверь. Никого.
Ленка хочет что-то сказать, но я выбегаю во двор.
Чуть не сталкиваюсь с Рашидом.
В штанах противный холодок. Ноги подрагивают в коленях.
– Где тебя носят? – хмурится Рашид и внимательно смотрит на меня. – Ты чего такой заполошный?
Я не знаю, что сказать.
Рашид кивком зовёт за ним.
Оглядываюсь. Свидетелей позора нет. Только Степан Николаич, брезгливо нюхающий деревянные ящики у помойки, вдруг смотрит на меня и щурит глаза.
– Я сейчас... в туалет только...
Рашид уходит в мясной отдел.
Я запираюсь в туалете бакалейного – он самый светлый и там всегда есть туалетная бумага. Спустив штаны с трусами до колен, оттираю, как могу, следы любовной утехи.
В молочный решаю больше ни ногой, в Ленкину смену. А скоро и практике конец, и сюда вообще больше не зайду никогда.
Выхожу во двор, закуриваю, и смотрю на небо. Оно в пятнах и разводах облаков, как в засохшей малафье.
К Наташке не пойду сегодня. Перехотелось...
У Рашида, согнав Витю-Зверя с его стула, восседает Лауреат. Витя в позе раненого Пушкина спит рядом, на ватниках.
На Лауреате небольшая фетровая шляпа, сдвинутая на затылок, и галстук цвета насморка. Во рту - неизменная сигарета. Лауреат травит очередной
За спиной водилы крутит туда-сюда своим пропеллером вентилятор «Апшерон». Табачный дым подхватывается ветром, рвется на клочки, размазывается в воздухе.
– В общем, сидят американец-цээрушник и наш из кагэбэ в баре, выпивают. Ну, приняли хорошо. Начистоту решили. Американец такой: «Слушай, Иван, ведь «Челленджер» - ваша работа? Только по-честному?» Ну, наш помялся... «А, ладно, признаюсь – наша».
Ну, выпили ещё. Наш и говорит: «Джон, а вот признайся, Чернобыль – ваших рук дело?» Тот: «Да ты что, Ваня, нет конечно! Да разве б мы посмели...»
Наш ему: «Вот ведь вы какие... я тебе как на духу, а ты...» А цээрушник: «Ваня, друг мой! Матерью клянусь – нет. Школьная реформа – наших рук дело, а Чернобыль – нет!» Ыыххых-хы-хы-ыы-кхэ-хэхекхар...
Смех Лауреата переходит в зятяжной кашель.
Витя-Зверь вздрагивает, приоткрывает щелочки глаз и вздохнув, поворачивается ко всем задом.
Хафиз занят своим обычным делом – точит ножи. На его голове белая шапочка, маленькая, похожая на тюбетейку.
Он, как всегда, не обращает на происходящее никакого внимания. Что-то бормочет по-татарски. Весь в себе.
Сегодня – пятница, вспоминаю я. Особый день для татар.
– Дай руку, - протягивает мне свою Рашид.
Я мешкаю. Вроде как здоровались уже... Но руку, конечно, протягиваю.
– Сожми крепче! – командует Рашид.
Жму.
– Крепче!
Наши сцепленные руки начинают раскачиваться. Я стараюсь изо всех сил, но недавняя слабость, мне кажется, всё еще мешает.
Рашид высвобождает руку и усаживается на край стола.
– Значит так... – растопыривает он передо мной ладонь. – Ты давишь, как и все остальные, вот этим...
Рашид двигает пальцами на манер крабьей клешни. Между указательным и большим пальцем вздувается бугорок мышцы.
– Но настоящая сила кисти – совсем в других пальцах. Мизинец и средний. Большой и указательный – стабилизаторы. Придерживают и направляют. А хват – вот тут. Будут пальцы сильные – любому руку оторвёшь. Кость перерубишь с одного удара, с твоими-то рычагами.
Рашид явно знает, о чём говорит.
Я видел не раз, как он легко укладывал «на руках» Ромку. Что левой, что правой.
Витя-Зверь громко пердит.
– Не, ну ты охренел совсем, а? – возмущается Рашид. – Ну, с утра пораньше тут мух потравить решил, с нами вместе...
Мясник вскакивает со стола, подбегает к подсобнику и пинает его. Витя верещит напуганным хряком. Кряхтя, преворачивается на другой бок, скатывается с ватников. Как огромный чёрный жук, барахтается на полу. Живот мешает ему подняться.