Пластиглаз
Шрифт:
Лауреат ржёт в голос, на пару с Рашидом.
Даже хмурый Хафиз перестаёт бубнить и неожиданно улыбается.
Витя усаживается на полу. Отряхивает коленки.
– Рашид, а покажи малому, - кивает он на меня, - «копеечку», а? Давно не показывал ведь. Слабо, а?
Рашид морщится:
– Витюня, ты меня на слабо не бери.
Лауреат оживляется:
– А что, «копеечка» вещь хорошая! Ставлю пузырь «Зубровки» - в этот раз не получится!
Я не понимаю, о чём весь этот разговор.
Рашид чешет подбородок.
–
Это уже Лауреату.
Тот неожиданно резво поднимается со стула и деловито семенит к ступенькам. Оборачивается:
– Ящик «жигуля», если проиграешь?
Рашид пожимает плечами. Кивает.
Лауреат взбегает по ступенькам. Скрипит и захлопывается за ним дверь.
Витя-Зверь встаёт с пола и с озабоченным видом ухватывается за металлический стол. С жутким скрежетом отодвигает его от стены. Зачем-то протирает подолом халата уголок. Проверяет на шаткость сам стол. Роется за шкафчиками, достаёт кусок картона. Подкладывает под одну из ножек.
Хафиз качает головой:
– Апять инстрюмент портить будиш... Как мальчишька какой, как камсамолис...
У Хафиза какое-то особое, трепетное отношение к остроте ножей и топоров. Иногда мне кажется, что его бормотание – ни что иное, как тайный разговор между ним и орудием труда.
Рашид берётся за топор, проводит ногтём большого пальца по лезвию. Одобрительно цокает.
Снова скрипит дверь.
Появляется тяжело дышащий Лауреат, за ним – Ромка и Слава. Несколько продавщиц заглядывают в дверной проём, но не спускаются. Ленки среди них, слава богу, нет.
– Ну чего... цирк, что ли... – ворчит, больше для вида, Рашид. – Растрепал уже всем...
Лауреат довольно лыбится, лезет во внутренний карман пиджака и показывает горлышко бутылки.
Ромка и Слава заинтересованно смотрят на поигрывающего топором Рашида.
Тот неожиданно хмурится. Потом принимает от Вити-Зверя услужливо протянутую копейку
Кладёт её цифрой вверх на уголок стола.
Каменеет лицом.
Все замолкают.
Рашид пальцем левой руки прижимает монету за самый краешек к столу.
– Чтоб не отскочила... – поясняет он, очевидно, мне.
Я оглядываюсь на дверь.
Одна из продавщиц прижала ладонь ко рту. Другая и вовсе отвернулась.
Грузчики, напротив, заворожено переводят взгляд с пальца Рашида на покачивающийся в другой его руке топор.
Рашид внимательно смотрит на угол стола. Медленно поднимает топор. Щурит глаза. Резко взмахивает рукой - топор взлетает ещё выше - и с фирменным «кхэк!» обрушивает его на железный угол.
Грохот. Стол подпрыгивает. Взвизгивает одна из продавщиц.
Я испуганно моргаю.
Лауреат удручённо крякает. Лезет за бутылкой и со стуком ставит её на стол.
Рашид
– Вторая отлетела куда-то. Найдёшь – твоя.
Мне и этой достаточно.
Я рассматриваю край – топор перерубил металл монетки чуть наискось. От единицы осталась лишь верхняя часть.
Кладу сувенир в карман халата.
Представление окончено. Уходят грузчики, выходит через зал Лауреат. Расходятся продавщицы.
Я опять начинаю думать о Ленке, но некогда – Рашид вручает мне топор и показывает на говяжьей ноге место, где рубить.
– Перепортит мясо-то... – ворчит Витя-Зверь, устраиваясь поудобнее на подъемнике и зевает.
Мясо я действительно порчу – не попадаю в надруб, кромсаю и пластаю. Крошу кость мелкими и частыми ударами.
– Ничего, ничего, - подбодряет меня Рашид. – У каждого врача должно быть своё кладбище из пациентов. А у мясника – вагон ошмёток. Научишься.
Через час выхожу покурить.
Откуда-то наползли тучи, тёмные, неряшливые, как халат Вити-Зверя. Порывами, разогнав голубей у контейнеров, пронёсся по двору небесный выдох прохлады. Где-то за крышами глухо пророкотало.
Секундное затишье.
Как всегда в такие моменты – непонятная тревога на душе.
Кляксами расплылись на асфальте первые капли.
И вдруг хлынуло. Разом, стеной - шумно и весело. Сверкнуло и грохнуло – почти одновременно. Ещё и ещё.
И уже нет тревоги, печали – лишь радостная возбуждённость от буйства стихии.
Серой тенью несётся через двор мокрый Степан Николаич.
Я прячусь под небольшой бетонный козырек.
В плечах и руках приятная тяжесть. Ничего... Дело заметно наладилось. Я даже начал «кхэкать», как Рашид и почти всегда попадать топором. На руках – уже потёкшие мозоли. Достаю сигарету. Шевелить пальцами больно. Чиркаю спичкой.
Брызги дождя обдают меня всего. С козырька струится вода.
Прямо у крыльца огромная лужа. То тут, то там на воде вскакивают пузыри, плывут секунду-другую и исчезают.
«Как люди..»
Прячу сигарету в кулак, выпускаю дым в серый бетон над головой и отчего-то смеюсь.
Акмэ
В Червяково я приехал писать. В сумке - шариковая ручка, общая тетрадь, банка китайской тушёнки, чай со слоном и бутылка «Гжелки».
Вывалился из рейсового ЛИАЗа на остановке с чудным названием «Кишки». Ударение почему-то на первом слоге. Потянулся, разминая затекшую спину. Автобус, фыркая и натужно гудя, потащился по грунтовке дальше. Я же взял вправо, сразу за бетонной коробкой остановки начиналась петлистая тропа, уходящая в желто-красный, начинающий уже лысеть лес. Отсюда, от Кишок (ударение на первом слоге!), до Червяково всего ничего - километра три.