Плексус
Шрифт:
Затем он принялся накрывать на стол. Посуда была вся в трещинах и щербинах и, конечно, разрозненная, ножи с вилками оловянные. Он поставил «приборы» прямо на голый стол, а посредине водрузил невероятных размеров вазу с цветами. «Есть только холодная закуска, - сказал он извиняющимся тоном, - но червячка заморить можно». Он поставил миску картофельного салата, положил кусочек заветренного сыру, немного копченой болонской и ливерной колбасы, белый хлеб и маргарин. На десерт - несколько яблок и горсточку орехов. Апельсинами и не пахло. Поставив по стакану воды возле каждого прибора, зажег огонь под
– Думаю, можно начинать, - сказал он, оглядываясь на дверь, которая вела в другую комнату.
– Одну минуточку, я приведу Лауру.
Мы трое молча стояли, ожидая их появления. Слышно было, как он будит ее, как тихо и нежно говорит ей что-то, помогает подняться.
– Ну вот и мы, - проговорил он с улыбкой отчаяния и слезами на глазах, подводя ее к столу.
– Лаура, это мои друзья - и твои друзья тоже. Они будут обедать с нами, замечательно, правда?
Мы по очереди подходили к ним, пожимая руку сначала ей, потом ему. У всех нас тоже стояли слезы в глазах, когда мы подняли стаканы с водой и выпили за двадцать пятую годовщину их свадьбы.
– Прямо как в старые времена, - сказал Флетчер, взглянув на свою сумасшедшую жену, потом на нас. Помнишь, Лаура, ту забавную старую студию, что когда-то давно была у меня в Гринич-Виллидж? Мы и тогда не были особо богаты, не так ли?
– Он повернулся к нам: - Обойдемся без молитвы, хотя сегодня она была бы к месту. Потерял такую привычку. Но хочу, чтобы вы знали, как я благодарен вам за то, что вы разделили с нами наш скромный праздник. Было бы очень грустно остаться в этот день только вдвоем.
– Он повернулся к жене: - Лаура, ты все еще прекрасна, знаешь ли ты это?
– Он потрепал ее по подбородку. Лаура задумчиво подняла глаза, и тень улыбки мелькнула на ее губах;
– Ты понимаешь?
– воскликнул он.
– О да, Лаура когда-то была царицей Нью-Йорка. Ведь была, Лаура?
Нам не потребовалось много времени, чтобы смести все, что было на столе, включая яблоки и орехи, а также малую толику окаменевшего домашнего печенья, которое Флетчер случайно обнаружил, ища банку молока. За второй чашкой яванского кофе Нед достал укулеле, и мы запели; Лаура пела с нами. Мы пели непритязательные песенки: «Сузанну», «Лягушку-быка на рельсах», «Энни Лаури», «Старого негра Джо»… Неожиданно Флетчер встал и заявил, что споет «Дикси», что тут же с жаром и сделал, закончив леденящим кровь кличем мятежников. Лаура, ужасно довольная его выступлением, потребовала, чтобы он спел еще. Он снова встал и исполнил «Арканзасского путника», сплясав в конце джигу. Господи, как нам было хорошо на этом трогательном празднике!
Некоторое время спустя я вновь почувствовал голод и спросил, не завалялось ли где-нибудь черствой горбушки.
– Можно было бы наделать блинов.
Мы обшарили все сверху донизу, но не нашли даже сухой корки. Зато обнаружили несколько заплесневелых сдобных сухарей и, макая их в кофе, подкрепились еще.
Если бы не пустота в глазах, никто бы не подумал, что Лаура безумна. Она пела с душой, отвечала на наши шутки и безобидные насмешки, с удовольствием ела. Вскоре, однако, она стала клевать носом совершенно как ребенок. Мы отнесли ее в спальню и уложили в кровать. Флетчер склонился над ней и поцеловал
– Если вы, ребята, подождете минуту, - сказал он, - я, пожалуй, смогу раздобыть еще малость джину. Хочу заглянуть к соседу.
Несколько минут спустя он вернулся и принес полбутылки бурбона, а заодно пакетик с пирожными. Мы снова поставили кофейник на огонь, разлили бурбон по стаканам и уселись поболтать, время от времени подбрасывая полешки в старую пузатую печурку. Это был первый наш приятный и радостный вечер в Джексонвилле.
– Я тоже оказался в таком положении, когда приехал сюда, сказал Флетчер. Потом как-то наладилось… Нед, почему бы тебе не попробовать удачи в газете? У меня там есть друг, один из редакторов. Может, он даст какую-нибудь работенку.
– Но я не писатель, - ответил Нед.
– Какого черта, Генри напишет за тебя все, что нужно, - сказал О'Мара.
– Вы могли бы пойти вдвоем, - предложил Флетчер.
Перспектива получить работу так воодушевила нас, что мы пустились в пляс посредине комнаты.
– Давайте выпьем за дружбу, - попросил Флетчер. Мы выпили и вновь запели, негромко, чтобы не тревожить Лауру.
– Не надо о ней беспокоиться, сказал Флетчер, - она спит как ангел. Она и есть ангел. Я в самом деле так думаю, и знаете почему? Она не приспособлена жить в нашем мире.
– Иногда я думаю, надо благодарить судьбу, что она в таком состоянии.
Он показал нам некоторые свои работы, которые хранил в больших сундуках. Они оказались не так плохи. По крайней мере он был хорошим рисовальщиком. В юности он объездил всю Европу, жил в Париже, Мюнхене, Риме, Праге, Будапеште, Берлине. Даже получил несколько премий.
– Доведись мне прожить жизнь заново, сказал он, - я бы совсем ничего не делал. Бродил бы по свету. Почему вы, ребята, не отправитесь на Запад? В тех краях еще полно свободного места.
Мы переночевали на полу в студии Флетчера. Наутро я и Нед пошли к газетчику. После краткой беседы мою кандидатуру отвергли. Но Нед получил шанс попробовать себя, написав несколько статей. Черную работу, естественно, делать предстояло мне.
Теперь нам надо было лишь потуже затянуть пояса и дождаться дня выплаты. До него оставалось еще две недели.
В тот же день О'Мара взял меня с собой к ирландскому священнику, чей адрес ему кто-то дал. От сестры, открывшей нам, так и веяло холодом. Спускаясь по ступенькам, мы увидели благого отца, который выводил из гаража свой «паккард». О'Мара попытался было попросить его о помощи. Для смелости он даже глотнул вонючего дыма гаванской сигары, которою пыхтел отец Хулигэн. «Убирайтесь прочь и не злите меня!» Вот все, на что расщедрился отец Хулигэн.
Вечером я в одиночестве бродил по улицам. Проходя мимо большой синагоги, я услышал поющий хор. Это была еврейская молитва, и звучала она волшебно. Я вошел и сел в задних рядах. Когда служба закончилась, я прошел вперед и перехватил раввина. Я хотел сказать ему: «Реббе, мне очень плохо…» Но у малого был очень серьезный вид, не располагавший к дружескому общению. В нескольких словах я поведал ему свою историю, подводя к тому, чтобы он накормил меня или дал талон на обед и ночлег, если возможно. Я не решился упомянуть, что нас трое.