Плексус
Шрифт:
А почему вы не пригласили их войти?
– спросил Осецкий Это всегда лучший выход.
– Да, - сказала Луэлла, - мы всегда так делаем.
– Ну и номер же мы откололи!
– усмехнулся Осецкий.
– Вы всегда играете в подобные игры? А он забавник, ваш Шелдон!
– Он поднялся и вывалил добычу на стол. Затем подошел к Шелдону и спросил; - Можно мне глянуть на этот свисток?
О'Мара мгновенно поднялся на ноги, готовый в любую секунду схватить Шелдона.
– Черт бы вас побрал! Не начинайте этого снова!
– попросил он.
Шелдон вытянул обе руки ладонями вперед, словно удерживая нас на расстоянии.
– Тише!
–
– Не договорив до конца фразу, он выхватил и навел на нас револьвер. Шелдон наводил его на нас по очереди, и никто не издал ни звука и не пошевелился из боязни, что палец его может спазматически дернуться и нажать на спуск. Убедившись, что произвел должное впечатление, Шелдон медленно вернул револьвер в задний карман.
Мона шмыгнула в ванную. Через минуту она, подав оттуда голос, попросила меня присоединиться к ней. Извинившись, я вышел из комнаты узнать, что ей нужно. Она едва не затащила меня в ванную, закрыла и заперла за нами дверь, - Пожалуйста, - прошептала она,- выстави их всех отсюда, я боюсь, что-нибудь случится.
Так вот чего ты хотела? Ладно, - без особой охоты сказал я.
– Нет, пожалуйста, - умоляла она.
– Выдвори их сейчас же! Они же сумасшедшие, они там все сумасшедшие.
Я оставил ее взаперти в ванной и вернулся к гостям. Тем временем Шелдон демонстрировал Осецкому зловеще выглядящий складной нож, который тоже носил с собой. Осецкий пробовал остроту лезвия большим пальцем.
Я объяснил им, что Моне нездоровится. Может, нам самое время разойтись по домам?
Шелдон немедленно вызвался сбегать и позвонить врачу. В итоге нам все-таки удалось их выпроводить: Осецкий обещал присмотреть за Шелдоном, Шелдон же протестующее заявлял, что вполне способен сам позаботиться о себе. На протяжении нескольких минут я с тревогой ожидал зловещего свиста. Интересно, что скажут копы, когда опустошат шелдоновские карманы? Но ни один звук тишины не нарушил.
Однажды, когда я раздевался на ночь, на глаза мне попалась маленькая медная пепельница, предположительно из Индии, которая мне особенно нравилась. Это была одна из вещиц, которые я выбрал в день, когда покупал обстановку: мне хотелось бы хранить их вечно. Взяв пепельницу в руки и рассматривая ее заново, я неожиданно осознал, что во всей квартире нет ни одного предмета, принадлежащего прошлому - точнее, моему прошлому. Все было новехонькое. Тогда-то мне и вспомнился маленький китайский орешек, который я хранил в детстве в маленьком железном сейфике на каминной доске в родительском доме. Как орех попал ко мне, я не помнил; наверное, его подарил мне какой-нибудь родственник, вернувшийся с южных морей. Время от времени я открывал свою копилку, в которой никогда не было больше нескольких пенсов, и извлекал оттуда орех, чтобы поиграть им. Он был гладкий, как замша, цвета бледной охры, с черной полоской, проходившей в длину точно посередине. Никогда я не видел ореха, подобного этому. Подчас я вынимал его из сейфика и днями неделями носил с собой- не как талисман, а просто потому, что он был удивительно приятен на ощупь. Для меня он был предметом вполне мистическим, и развеивать мистику мне вовсе не хотелось. В том, что историю он имел древнюю, по многу раз переходил из рук в руки и вдоволь попутешествовал по земному шару, я был уверен. Вероятно, это и делало его в моих глазах
– А что стало с моим театром?
– неожиданно спросил я.
– Ты и от него избавилась?
– Давно уже, - сказала мать; - Помнишь маленького Артура, который жил в домах напротив? Он по театру чуть с ума не сходил.
– Так ты отдала театр ему!
– Мне этот Артур никогда не нравился. Настоящий маменькин сынок. Но мать считала его настоящим маленьким джентльменом с такими хорошими манерами, образцовым поведением и т. д. и т. п.
Как ты думаешь, он до сих пор у него?
– спросил я.
– О нет, конечно, нет! Артур сейчас большой парень и не стал бы в театр играть.
– Никогда не знаешь наверняка, - сказал я.
– Пожалуй, загляну к нему и спрошу.
– Они переехали.
– И ты, разумеется, не знаешь куда?
Конечно, она не знала, а если б и знала, то скорее всего не сказала бы. Повторила лишь, что глупо с моей стороны пытаться вернуть себе всю эту старую рухлядь.
– Знаю, - сказал я, - но отдал бы все, лишь бы на них еще раз взглянуть.
– Подожди, вот появятся у тебя свои дети, купишь О им новые игрушки, намного лучше твоих.
– Лучше моего театра ничего быть не может, - страстно сказал я. И долго ораторствовал о моем дяде Эде Мартини, который потратил долгие месяцы и месяцы, изготавливая его для меня. С благодарностью вспоминая о дяде, я мысленно видел его перед собой, мой маленький игрушечный театр, стоящий под рождественской елкой. И еще - моих маленьких друзей, они всегда забегали ко мне на праздники: рассевшись в кружок на полу, они смотрели, как я управляюсь со всем тем, из чего мой театр состоял.
Дядя позаботился обо всем: не только о наборе декораций и исполнителей, но также о рампе, блоках, кулисах, заднике и всем прочем. Я устраивал театральные представления на каждое Рождество вплоть до шестнадцати или семнадцатилетнего возраста. И наверное, сегодня играл бы с этим театром еще более увлеченно, чем ребенком, так он был прекрасен, хитроумен и совершенен. Но театр исчез, я никогда больше его не увижу. И наверняка подобного ему не найду, ибо изготовлен он был с терпением и любовью, ныне более не встречающимися. Вообще-то довольно странная история, ведь Эд Мартини всегда считался человеком ни на что не годным, растратившим свое время зря, болтуном и пропойцей. Но он знал, как осчастливить ребенка!
От моих мальчишеских лет не осталось ничего. Мой сундучок с инструментами пожертвовали Обществу доброй воли, мои книжки с картинками другому мальчишке, которого я презирал. Что он сделал с моими любимыми книжками, я и представить себе не мог. Самое удручающее - мать не сделала бы ни малейшего усилия, чтобы помочь мне мои вещи вернуть. Насчет книг, например, она сказала, что я перечитывал их столько раз, что, должно быть, знаю наизусть. Она просто не могла или не хотела понять, что я стремился обладать ими физически. Быть может, сама того не сознавая, она тем самым наказывала меня за легкомыслие, с которым я все эти подарки принимал в детстве?