Плексус
Шрифт:
(Между тем стремление укрепить связи с прошлым, с моим удивительным детством, становилось все сильнее. Чем бесцветнее и монотоннее становился окружающий меня мир, тем в более ярком свете представали мне золотые дни детства. С ходом времени я ясно ощутил: мое детство было одним большим, долгим праздником - карнавалом юности. Не то чтобы я чувствовал, что старею; просто я осознал, что утратил нечто невозместимое.)
Это чувство бывало еще острее и пронзительнее, когда мой отец, намереваясь оживить старые воспоминания, заговаривал о славных свершениях товарища моих детских игр Тони Мореллы.
– Я только что прочитал о нем кое-что в последней «Беседе», Я начинал он. Сначала речь шла о спортивных достижениях Тони Мореллы, о том, как он,
Мне тоже нравился Тони Морелла, но то, как с ним носились мои родители, доводило до тошноты. Я знал Тони по средней школе, мы учились в одном классе и оба закончили школу первыми учениками. Тони приходилось бороться буквально за все, в то время как со мной бывало диаметрально наоборот. У Тони была храбрая душа бунтаря, а его природная неукротимость доводила учителей до колик. Среди мальчишек он был прирожденным вожаком. Я начисто потерял его из виду на целых несколько лет. И однажды зимним вечером, протаптывая себе дорожку в снегу, я столкнулся с ним. Он направлялся на какое-то политическое сборище, а я - на свидание с одной головокружительной блондинкой. Тони пытался побудить меня пойти с ним, говоря, что мне от этого будет большая польза. Я рассмеялся ему в лицо. Немного обидевшись, он стал обращать меня в свою веру; говорил, в частности, что собирается реформировать отделение демократической партии в нашем округе - в нашем старом родном округе. Я, однако, загоготал и на этот раз - уже почти оскорбительно. В отчаянии Тони крикнул:
– Ты еще будешь голосовать за меня через пару лет! Вот увидишь! Партии такие, как я, нужны.
– Тони, - отвечал я ему, - я еще ни разу не голосовал и не думаю, что когда-нибудь буду. Но если ты будешь баллотироваться, для тебя я сделаю исключение. Самое лучшее, на что я мог бы надеяться,- это увидеть тебя на посту президента Соединенных Штатов. Белый дом от этого только выиграет.
– Он думал, что я над ним издеваюсь, а я-то говорил вполне серьезно.
В середине нашего разговора Тони упомянул имя своего возможного соперника - Мартина Мэлоуна.
– Мартин Мэлоун!
– воскликнул я…- Не наш ли это Мартин Мэлоун?
– Он самый, - заверил меня Тони. Теперь он стал видной фигурой в республиканской партии. Меня так огорошила эта новость, что в этот миг, наверное, меня можно было бы сбить с ног даже перышком. Этот недоумок! И как же он такого положения добился? Тони объяснял его карьеру влиянием отца. Я хорошо помнил старика Мэлоуна, доброго человека и - вещь почти невероятная!
– честного политика. Но его сынок! Тот самый Мартин, который, будучи на несколько лет старше нас, получал худшие в классе оценки. Он еще и заикался - по крайней мере в детстве. И этот-то болван заделался видной фигурой в местной политике?
– Понял, почему политика меня не интересует?
– сказал я.
– Как раз тут ты, Генри, не прав, - со страстью в голосе сказал Тони.
– Значит, ты хочешь, чтобы такие, как Мартин Мэлоун, становились конгрессменами?
– Если честно, - отвечал я, - мне плевать, кто станет конгрессменом от нашего округа или от любого другого округа. Это
Тони с глубоким неодобрением покачал головой.
– Генри, ты заблуждаешься, - сказал он.
– Ты говоришь сейчас, как отпетый анархист.
– С этими словами мы и расстались. Чтобы не встретиться еще несколько лет.
А мой старик все не уставал курить фимиам доблестям Тони. Я, конечно, знал, что таким образом он пытается разжечь во мне честолюбие. Естественно, покончив с Тони Мореллой, он спросит, как продвигаются дела с этим моим писательским бизнесом: продал ли я уже что-нибудь и все прочее? А после того как я скажу, что пока что ничего важного в этой сфере не произошло, мать подарит мне один из своих печальных взглядов искоса, словно жалея меня за то, что пошел я не по той, что нужно, дорожке, а потом еще вслух добавит, что я всегда был самым умным мальчиком в Школе, что были у меня все возможности, а я все-таки кончил тем, что намерен сделать большую глупость - хочу стать писателем.
– Если бы ты хоть писал в такую газету, как «Сатердэй ивнинг пост»!
– Или, чтобы представить мое положение еще более нелепым: - Может, одну из твоих историй возьмет «Беседа»? (Все, что я писал, она называла историями, хоть я и объяснял ей раз двадцать или больше, что не пишу «историй».
– Ладно, можешь называть их как хочешь, - таким было ее последнее слово.)
Расставаясь, я всегда говорил матери:
– Ты уверена, что в доме не осталось ни одной из моих старых вещей?
Ответ всегда звучал одинаково:
– Забудь о них!
– Последнюю парфянскую стрелу она посылала мне вдогонку на улице, стоя у калитки и прощаясь со мной: - Лучше бы ты все-таки бросил свое писательство и нашел работу! Моложе ведь, сынок, никто не становится. И, прежде чем прославиться, ты можешь стать стариком.
Я уходил, полный раскаяния: этим вечером мне не удалось приободрить моих стариков. На пути к станции надземки я проходил мимо старого дома Тони Мореллы. Его старик по-прежнему держал сапожную мастерскую, фасадом выходившую на улицу. Карьера Тони началась с этой лачуги, где его вырастили родители. Сам домишко за прошедшие поколения не изменился ничуть. Менялся только Тони, он развивался в унисон со временем. Но я интуитивно знал, что он до сих пор разговаривает с родителями только по-итальянски, что, встречаясь с отцом, до сих пор горячо целует его и что он помогает старикам, выкраивая для них из своего скромного жалованья. В этом доме царила иная атмосфера! Как, должно быть, радуются родители, наблюдая, как Тони прокладывает себе дорогу в большой мир! Из произносимых им важных речей они, конечно, не понимают ни слова. Но они знают, что говорит он вещи правильные. И все, что он делает, выглядит в их глазах правильным. Он ведь и в самом деле хороший сын. И если он когда-нибудь взойдет на вершину, из него получится чертовски хороший президент.
Проигрывая все это в уме, я вспомнил, как мать обычно говорила отцу, какой радостью и гордостью Тони был для своих родителей. А я был занозой в мозгу у своих. Не приносил им ничего, кроме неприятностей. Хотя как знать? В один прекрасный момент все может преобразиться. Одним-единственным ударом я, может быть, переменю все. И я пока еще могу доказать, что не совсем безнадежен. Но когда? И как?
Как-то солнечным днем в самом начале весны, слоняясь по городу, мы обнаружили, что стоим на Второй авеню. Афера с «натюрмортами» дышала на ладан, и ничего стоящего в обозримом будущем не предвиделось. Попробовали закинуть удочки в Ист-Сайде, но безрезультатно. Одурев от палящего солнца, мы судорожно соображали, где бы раздобыть глоток чего-нибудь прохладительного, не имея при себе ни цента. Проходя мимо кондитерской, где призывно журчал фонтанчик с содовой, мы, не сговариваясь, решили зайти, попить, а потом, прикинувшись простачками, сделать вид, что потеряли деньги.