Плерома
Шрифт:
Тихон Савельевич неприязненно вздохнул.
– Я его тоже не нашел.
С Ивана Антоновича тут же слетел ненужный кураж, и он резко наклонился вперед.
– Вы были везде? И в Сибири, и на Каспии, и в Бирюлево?
Хозяин отрицательно покачал головой.
– Я никуда не ездил. Это не понадобилось. Сейчас объясню. Не скрою, тоже пописываю на досуге. Сочиняю очерки о хороших людях. О прогрессивных воскресителях, о беззаветных поисковиках, о простых садовниках, ну и так далее. В общем и целом это приносит мне не меньше, чем ваши визиты в рамках четвертой основной программы.
Не удержался, чтобы уесть. Иван Антонович решил
– На этой почве у меня составилась дружба с одним чиновником из отдела информации в Лазарете. Он дал мне временный допуск в райскую картотеку.
– И вы просмотрели все Эдемы?
Бандалетов мрачно и солидно кивнул.
– По всему миру?
– Это не так уж много народу, как кажется. Отсеиваешь женщин, детей, стариков, негров, китайцев и еще там примерно полтораста категорий, остальное можно просмотреть за полдня. Я подумал, если мы еще тогда, в самом начале не нашли его в тех трех точках, это значит, он отлеживался в какой-нибудь четвертой точке, или четыр надцатой, или тысячной.
Иван Антонович взволнованно вздохнул.
– И что?
– И ничего.
– Его нет в Эдеме?
Крафт откинулся на спинку лавки, жестко жуя мундштук.
– Хорошо, пусть его нет в Эдемских Лазаретах, но ведь мог же он воскреснуть обычным путем. Чин чином, и по закону и по порядку, где-нибудь в Моршанске или Чите. Дал найти себя вместе со своим, каким-нибудь дневником, с пачкой стихов.
Хозяин дома грустно покивал.
– Это я проверил сразу, потому что это проверяется еще более элементарно.
– Да-а?
– Набираете имя и фамилию – не воскрешался ли такой-то в последнее время?
Иван Антонович поморщился, ему стало неудобно, ведь, в самом деле, проще просто не бывает. Мог бы и сам… а то опять очки в зачет толстяку. Но тут же явилась мысль:
– А не мог он, очнувшись, заблокировать информацию о себе? Чтобы до нее нельзя было добраться ни через какую программу?
– Только теоретически. Это все равно, если бы грудной младенец вдруг решил постичь алгебру, еще лежа в колыбели, и постиг. Представляете, он лежит, опутанный шлангами и проводами, даже не понимая, где и когда находится, и тут ему вдруг придет охота шутить над старыми друзьями. До этого ли ему?
– А вдруг он все предвидел. Ну не все, а в общих чертах, он ведь что-то обещал сочинить про конец света, помните. Допустим, что для него Плерома не шок.
Тихон Савельич развел толстыми руками.
– Я уж и не помню, что он там обещал сочинить и упоминался ли там какой-то конец света.
– Вроде бы было… конец света, суд. Страшный.
– Ну не знаю, тогда он не человек, а какой-то монстр. Сказать по правде – всего лишь очень способный выпивоха и бабник.
Иван Антонович помял виски длинными пальцами.
– Да, пожалуй, да, мы его демонизируем. И прежде пре увеличивали, как мне кажется, его чрезвычайность, и теперь.
– В том-то и дело. Я, например, думаю, как он мог внушить, неподвижный и слабый, вышколенным работниками того Лазарета, в котором он воскрес, что они должны ради него произвести диверсию в базовом программном обеспечении. Иван Антонович сунул трубу в карман.
– А вдруг он не слабый, не неподвижный. Вдруг он уже месяц назад воскрес, сил набрался, и только теперь о нас вспомнил. Тихон Савельич немного посопел, потом хмыкнул:
– Тогда он сволочь.
Вадим с десантником не поругались, наоборот, стали
– Не станет она с бабой стакиваться, вон даже от матери все скрыла. Не-ет, тут как говорится, ищите мужика.
Вадим хотел было заметить, что если исходить из этой теории, то Люба, тайно счастливая в сексе с ним, Жорой, должна была бы первым делом броситься конкретно к нему. Но почему-то ничего сказать не сумел. В эту жалобную любовь – десантник, троечница и инвалидная коляска – Вадиму не слишком верилось, вернее сказать, он позволял себе не всматриваться мысленно в сплетение тел и механизмов, оставляя его темным пятном в углу своей памяти. Но при всем этом, его отношение к данной девице явно изменилось. Не то чтобы стало хуже, нет. Просто, скажем, теперь его собственное давешнее поведение в палатке Бориса Стругацкого ему казалась смехотворным, щенячьим. Зачем он так церемонничал на счет особы, имевшей обыкновение так вычурно общаться с безногими десантниками. Нет, нет. пора со всей жесткостью сказать себе – определись дружок, что тебе от нее надо. И получи это. То есть прощение. Можно надеяться, что она сравнительно легко его даст, когда он доставит к ней старого, проверенного да еще и вылеченного любовника. Впрочем, насколько он помнил, она не безумно обрадовалась Жоре, когда он вкатил давеча к ней на коляске. Однако вдруг виной всему именно коляска, Люба решила, что он по-прежнему инвалид! Да, господи, не могла же она не понять, что он всего лишь интересничает, а так вполне ходок.
Вадим помотал головой, какой толк во всех этих мыслях, их может быть еще тысяча, и все равно ощущение, что разгоняешь туман лопатой.
– Ты знаешь, Жора, из мужиков мне на память приходит только один.
– Кто же?
– Знаешь, я перебрал всех ее одноклассников и ребят со двора…
– Я тоже перебрал, у меня тоже есть компьютер. Говори дело.
– Только Валерик. Валера Тихоненко. Он с первого момента вился рядом. Все время тянул одеяло на себя, а поболтать он умеет. И никогда не любил проигрывать, даже когда ему выигрыш был и не очень нужен.
Жора подвигал широкой нижней челюстью.
– Я его видел?
– Да, да, на той самой вечеринке у Любы, когда все были, а потом ее отец стал всех выгонять.
– Скелет?!
– Он мой друг, он не умирал еще. Вернее, нет, – Вадим запнулся, вспомнив о сообщении джинна.
– Чего ты?
– Отбой. Мне сказали, что он как раз умер.
Жора внимательно на него посмотрел и подвигал бровью.
– Кто сказал?
– На работе.
Десантник подпрыгнул и громко хлопнул себя по ляжкам.
– Тут что-то есть.
– Не понимаю.
– Да и я пока не все понимаю, только опыт жизни в Новом Свете учит не слишком полагаться на все эти байки о смертях.
– Да?
– Наконец, усвой, смерть у нас здесь вообще состояние временное.
Вадим был вынужден мысленно признать справедливость этого замечания. Пора переставать думать по-старому. Смерть – это почти никогда не конец. Жора развивал в том же духе.
– Смерть как грипп, дипломатическая болезнь, когда человеку нужно устроить дымную завесу, он чаще всего говорит, что он мертв. Ему это особенно легко, насколько я понял, он же шишка.