Плерома
Шрифт:
– Аля, скорее, Аля!
Она невольно подчинилась и неловко переступала вслед за мужем, роняя на траву влажные наволочки. Александр Александрович тащил ее к «гаражу».
– Зачем, Саша?!
– Я там кое-что придумал на такой случай.
– А Вадик?
– Я за ним сбегаю.
Больше всего «это» походило на огромную, занимающую половину неба тучу. С закругленным выпуклым краем. «Оно» заметно продвигалось, как бы подминая под себя город. Дальние кварталы микрорайона, наблюдаемого из окна немыми недругами, уже были помрачены и постепенно переходили в полную невидимость.
Бандалетов
Крафт выпустил дым бессильным ртом.
Бажин отбросил пожарный лом и схватился горящими ладонями за виски. Люба спрыгнула в яму и обхватила отчаянными руками толстое мокрое тело. Матвей Иванович прищурился и сжал кулаки. Валерик с Суриным встали из лежачего положения, растопырив руки, и теперь напоминали пару пингвинов, как бы вечно говорящих «здрасьте».
Туча заняла уже большую часть неба и продолжала ползти. У нее не обнаруживалось заднего края. Она закрывала небо полностью и как-то плоско, как будто надвигаемая крышка пенала.
Когда тьма за окном сделалась полной и слилась с темнотой в квартире, Крафт и Бандалетов осторожно вернулись в свои кресла, пока перед мысленным взором еще светилась карта комнаты. Через примерно минуту, с огромным опасением нарушая молчание, хозяин дома сказал неуверенно:
– Это затмение, что ли?
Гость ответил:
– Это черт знает что.
Раздался звонок в дверь.
– Открыто, – крикнул немного не своим голосом Крафт, и тут же пожалел о своем рефлекторном гостеприимстве. Кто его знает, может быть, в новом, темном мире, прежние правила поведения могут оказаться опасны.
Дверь отворилась, и в ее проеме, на фоне остатков света, еще сохранявшихся в противоположном конце дома на лестничной клетке, на мгновение прорисовались очертания человеческой фигуры. Приземистый мужчина с большой головой. Закрыв за собою дверь, гость сравнял себя с остальными по степени невидимости. В прихожей он стоять не остался. Пнул валяющийся ботинок, задел висящий плащ, и вот он уже в комнате.
– Не ждали?!
Что тут можно было ответить? Невидимый хихикнул и задвигался в темноте, «где тут стул?» Сел, скрипнув деревянными суставами.
– Не ждали, и, небось, перепуганы.
– Кто вы? – спросил Бандалетов. – Мы с вами знакомы?
– Знакомы, знакомы. Мы старые с вами знакомые.
На берегу бывшего Ледовитого океана, ставшего просто прохладным морем, проснулась девица Катерина. И некоторое время не могла понять, что это происходит. Она лежала в своей спальне, устроенной посреди заброшенной лаборатории. Лежала в темноте, в искусственной темноте, которую делает себе всякая семья перед отходом ко сну. Но ей было ясно, что с темнотой этой что-то не так. Она не пустая и безжизненная, как должно было бы быть. Она живая, душная, подвижная и повизгивает. На короткую секунду исследовательница Катерина испугалась и даже подумала, не стоит ли затаиться, чтобы прислушаться к тому, что происходит, и определиться с тем, что делать дальше. Но усилием воли она подавила страх, протянула руку в сторону лампы с тумбочкой и нажала кнопку. Лаборатория осветилась. Вся она, от кровати до стен, была забита песцами, робко шевелящимися, тихо пыхтящими, поверх этого шерстистого месива лежало покрывало испуганного писка. Все эти звери будто бы превратились
Иван Антонович дернул шнурок бра у своего правого плеча. И они с Тихоном Савельичем увидели перед собой пожилого пузатого, кривоногого человека, с выраженно восточными чертами лица. Он был облачен в обычный серый костюм, а в руках держал кожаный портфель. И загадочно улыбался.
– Не узнаете?
Они не узнавали.
Неожиданный гость примирительно махнул рукой.
– Я так и знал. Все же мы столько лет не виделись. Разрешите присесть.
Иван Антонович указал мундштуком на свободное кресло. Внезапный азиат тут же уселся, шумно вздохнул, вытер лицо скомканным платком.
– А-а… – открыл рот Тихон Савельич.
– Ну, ну, – подбадривал его человек с портфелем, наклоняясь вперед. – Ну же, я помогу, литобъединение «Ра-ду…
– Изяслав Львович, – выкрикнул Крафт сбоку, невольно соревнуясь с товарищем.
Гость удовлетворенно зажмурился и отвалился назад, продолжая орудовать скомканным платком.
– Я, я, я, это, безусловно, я. Спешите удивляться, а то сейчас все объясню. Итак, я всего неделю как «оттуда».
Вас удивляет моя бодрость? Все очень просто. Я был подготовлен к тому, что здесь увижу.
– То есть? – сказал Крафт.
Изяслав Львович шмыгнул носом.
– Вам сразу суть или по порядку?
– По порядку, – сказал Бандалетов.
– Если только… – Крафт показал в сторону тьмы за окном.
Изяслав Львович скорчил презрительную гримасу.
– Не волнуйтесь. Все идет по плану. Еще чуть-чуть, и сами все поймете.
Бандалетов, внимательно на него поглядев, набрал номер видеофона. Кратко поговорил с одной из жен в Козловске. Женщина, судя по всему, была в панике. Бандалетов, косясь на бывшего учителя, велел не волноваться, обещал скоро быть. Изяслав Львович поощрительно кивал, ему нравилось, что его слова принимаются на веру.
– Это, правда, не страшно? – все же подозрительно поинтересовался многосемейный Тихон Савельич.
Гость успокаивающе улыбнулся.
– Тогда рассказывайте.
Изяслав Львович вздохнул, и лицо его сделалось задумчивым.
– Все же, все на свете неслучайно, ну кто бы мог подумать, что я попаду к вам именно в такой момент, в переломный момент, а я попал. Меня прямо распирает от особых ощущений! Жизнь проверсифицирована вся насквозь. Ни одного пустого мгновения, все увязано со всем.
Увидев, что его бывшие ученики смотрят на него с напряженным ожиданием, он взял себя в руки.
– Ладно, к конкретике. Для начала попытайтесь вспомнить ту Москву конца 80-х. Пустые магазины, съезды депутатов в прямом эфире, никто ничего не читает, кроме газет с разоблачениями. У нас в институте бурление, коалиции, в ученом совете революция. Даже в студии, в нашей «Радуге», все разговоры о Ельцине-Горбачеве. И вот посреди всего этого попадает ко мне на письменный стол некий роман. Конечно, как вы уже догадались, автором его был наш общий друг, как вы его называете Гарринча. Я со многими нашими студийцами сохранил связь, по большей части телефонную и все более спорадическую с годами. С ним мы не были никогда особенно близки, сказал бы я. Талантливость его я не мог не отметить, но вместе с ней – и крайнюю неорганизованность. А ведь без методичности, без известного упорства никакие способности сами собой плодов богатых не принесут.