Плерома
Шрифт:
– Вади-им!
Он перевернулся на четвереньки и начал споро взбираться вверх по ослепительным ступеням. Спасенье было наверху. Добрался до поворота лестницы, повернулся, увидел на вершине второго пролета величественную женскую фигуру, завернутую в простынную тогу. Начал подниматься на ноги. И тут старинная пыльная лампочка звонко перегорела. Но это его не остановило. Куда же ему было теперь деваться?
– Вот Аля, смотри. Два ящика свечей, литров под сто керосина, я уж не говорю про спички – целый ящик. А тут под попоной маленький дизелек, запускается на раз. И бочка соляры к нему.
Александр Александрович победоносно расхаживал
– Я знал, с самого начала знал, что хорошо это не кончится. Я имею в виду все это молоко в небесах. Не могло оно оказаться навсегда. Это как-то, извини за выражение, не научно. Что мы знаем о мире самое основное? После белого дня всегда идет черная ночь. Так что, готовь сани днем.
Жора бежал по улице, стараясь ни с кем не столкнуться. Возбужденные, сердитые, растерянные люди то и дело попадались навстречу. Хватали за руки, но, увидев незнакомого, улетали в дальнейшую темноту. «Паша! Маша! Витя!» и в ответ «пама! пама! бабушка!».
Темнота была, впрочем, неполной. Почти в каждом доме горело несколько окон. И их становилось все больше. Население приходило в себя. Отовсюду слышался предупреждающий собачий лай – смотрите, смотрите, темнота!
В маленьком скверике у дома Любы сидел на скамейке пьяный старик и отвратительным голосом немелодично пел. «Когда весна придет, не знаю!» После каждой спетой строчки останавливался, тыкал в небо кривым пальцем и начинал ядовито хохотать. Жоре на этого человека было наплевать, он не знал, что это учитель и предатель Май-борода. Десантник стремительно добрался до дверей квартиры и позвонил. Оттуда донеслось звонкое, испуганное:
– Кто это?
Бажин сидел за деревянным столом, обхватив голову руками. В углу глухо полыхала печь, помещение освещалось только тем скудным огнем, что пробивался по периметру печной дверцы. За другим концом стола стоял Матвей Иванович, на плече которого висела Люба.
– Так значит, это ты все придумал, да?
Бажин презрительно подвигал нижней челюстью из стороны в сторону.
– Если бы. Я только исполнитель. Мелкий. И, как выясняется, еще и обманутый. Абсолютное ничтожество.
– То, что ты себя хочешь порешить, твое дело, весь белый свет в печку – ладно, но ее-то почему? Ты же ее любишь, сам сказал.
– Когда я в это ввязывался, Любу еще не знал.
– Но потом, когда уже знал, мог остановить? Почему продолжал?
– Папа, я сама пришла. Сама! Я влезла сюда, я навязалась, на шею кинулась.
– Помолчи!
– Почему он…
– Но ты же видел, он пытался, он…
– Это с топором-то…
Бажин сипло вздохнул.
– Да что вы, в самом деле. Ведь никакой трагедии не произошло. Фарс. Мне бы надо было уже привыкнуть. Я смешной человек. Все, к чему я обращаюсь, превращается в чепуху. Даже смерть.
– А я? – спросила Люба.
Официальный человек Сурин бежал по улице, тыкая себе под ноги и по сторонам скромным огнем фонарика. В оснащение человека, обслуживающего власть, входило и осветительное приспособление. Мало ли что может случиться. И вот это мало ли что случилось. Надлежало немедленно связаться с начальством для получения новых указаний. Но связаться не удавалось. Это было, в общем, понятно, начальство торопливо переваривает вал новых обстоятельств и там наверху сейчас не до мелких дел. Долг мелкого исполнителя – вернуться в то место, откуда его легко могут извлечь для нового употребления. Поэтому цель –
– А вы не знали? – Изяслав Львович всплеснул руками. – Он был родом из маленького городка, родители – лимита. Это он перед вами разыгрывал москвича, пусть не слишком породистого, но москвича. Поэтому неудивительно, что действие его романа происходит в райцентре. Он даже название дал ему соответствующее: «Рай. Центр». В смысле центр рая. На мой взгляд, слишком прямолинейно, даже наивно. И уж совсем не оригинально. Ну кто только не уподоблял свое детство эдему! Жизнь в милом сердцу сельце – существование до грехопадения. Оставление потока естественной жизни – грехопадение. Город – Содом, ну и так далее.
Бандалетов почти незаметно, одной рукой набрал номер своего дома, на секунду поднес аппарат к уху. Кивнул большой лысой головой. Крафт посмотрел на него сочувственно – иногда проще быть одиночкой.
– Естественно, что все райцентры в чем-то похожи. Наш друг описывал городок и родной и одновременно типичный. Поэтому многое, как он говорил, взято было из ваших рассказов. Вы ведь там тоже действуете.
Слушатели пошевелились.
– Он многое про вас угадал.
– Что же именно? – спросил Крафт, и было видно, что Бандалетов хочет спросить то же самое.
– Например, про вашу работу. Вы ведь работаете на Пантеон?
– Да, на Лазарет.
– А главное, он угадал то, что вы не умчались куда-нибудь в Акапулько, чтобы там бездарно увядать на пляже, а решили остаться на родине, и на реальной творческой работе. Ведь это так? Есть у него в романе и первая учительница, и гости из далекого прошлого, дворяне всякие, и разоблаченный предатель из времен Великой отечественной войны… совпадает это со здешней реальностью?
Ему мрачно кивнули.
– В самый центр сюжета помещена совершенно классическая пара. Он и она, мальчик и девочка. Районный Ромэо и такая же Джульетта. Даже не буду переспрашивать, имеет ли место тут у вас подобная коллизия. Они имеют место везде и всегда. Молодых людей разлучает смерть в первой части, касающейся еще того, обыкновенного света, и все воссоединение происходит уже на этом берегу Леты. Не так примитивно, что вот, мол, любовь побеждает смерть, но по общему рисунку что-то в этом роде. Но, надо сказать, что сюжет романа носит, откровенно говоря, служебный характер. Играет роль каркаса, на который удобно повесить страницы с описанием своей главной идеи. Картины конца света. Понятно?
Изяслав Львович переставил портфель с колен на пол и медленно поднялся. Деликатно улыбнулся и подошел к окну.
– Определение роману дать трудно. Я имею в виду не наш конкретный случай, а сам жанр. Их давали сотни, но, как говорится, если от болезни помогает сто лекарств, значит, не помогает ни одно. Здесь то же самое. Ближе всего к сути дела, мне кажется, мысль о том, что роман – это целый мир. Мир, со всеми его законами, людьми, континентами, погодой, глупостями. Мир, в котором может жить человек. У тебя может быть все – сюжет, интересный материал, пластический язык, но это ничего не значит. Нужен мир. И нужно каким-то образом в него вдохнуть жизнь. Что такое в данном случае мир? Что это такое? Это когда автор описывает самый ничтожный разговор второстепенных героев, а ты слышишь, как движутся светила. Извините за пафос. Просто я очень рад, что мне довелось при жизни столкнуться с таким романом, а после смерти найти подтверждение, что я был прав. Сморите, город залит огнями, прекрасная городская ночь. Люди очень быстро привыкнут к этим чередованиям, время опять стронется с места, душа человечества вернется на место.