Плесень
Шрифт:
Шемякин возит яйцо - всех, у кого есть водительские права, Фридман призвал, как военкомат. Но если Шемякин, отбарабанив день на вагоне, не захочет выйти вечером в убойный (А что ему хотеть? Если ему и заплатят дополнительно, то копейки), тогда к утру при такой жаре мясо пропадет. Вечно у них какая-то чехарда с магазинами. Там полки пустые, люди за дохлыми курами давятся, а они мясо сдать в торг не могут. Тысяча причин у них, чтобы продукты гробить. И так гладко говорят, что Иванюта, что Фридман. И про контракт, и про международный престиж, и про договоры, и про бартер для рабочих, и про транспорт. Ну, не могут отдать в торговлю, ладно, допустим, но почему своим рабочим не продать? Через час пусто будет, только скажи.
– Максимыч, обедать иди, - донеслось из цеха. Павел буркнул в ответ, и
Втащили фляги с обедом. На убойный автобус с обедом приезжал, объехав все птичники, и котлеты давно уже раскрошились, и перемешались с кашей, но женщины не шумели. Столовский обед, такой на вид не аппетитный, их не интересовал. Не отказывались от него лишь потому, что его почти полностью оплачивал профком, и отказываться было обидно. Будет что-то вкусненькое - съедят, не будет отдадут собакам. У них свой обед готов. Вкусно пахнет крепкий бульон из свежих курочек, их себе выберут лучше, чем для Иванюты и Фридмана и полчища их блатных. Хотя чего бы Иванюта ел этих замарашек? Ему с бройлерной возят. А уж Фридман, тот каждое утро на бройлерной да на свинокомплексе пасется - живут рабочие в одном поселке, все знают.
Временами птичницы, особенно те, что помоложе и на фабрике работали недавно, начинали шуметь: убойный кур ест, не платит, прибыли наши тратит. Они, каждая в свое дежурство, тоже курочку съедала, у планового и убытки эти были запланированы, но они давали прибыль, они правили бал, а эти - дармоеды. Но тут Иванюта был на стороне убойного, разговоров таких как не слышал, птичницам обещал, конечно, "разберемся", а итээровцам, если и те заикались про воровство, советовал идти работать на убойный и есть кур всласть. Рабочих в убойном цехе всегда не хватало. В основном здесь работали женщины, они и сами час-то болели, стоя целыми днями в резиновых сапогах в воде, и дети у них болели. Привозил Фридман иногда в цех солдатиков, но те были неопытны и больше помогали грузчикам. Одно время здесь работали элтепеешники, но начались новые веяния, и профилакторий перестал направлять своих клиентов на фабрику. И женщины работали месяцами без выходных, а получали почти вдвое меньше птичниц, да и слышали на всех собраниях, что от их цеха одни убытки и они как бы из милости получают от фабрики зарплату.
Скажи женщинам, что они воруют, обидятся и не поймут. Это работать на птице и не есть ее вдоволь? Да на какой фабрике - кондитерской, скажем, нельзя есть шоколад? В каком магазине не варят в перерыв обед из дефицитных продуктов? С какой стройки не несут материал для ремонта квартиры? Хорошо, если б только для своей... С собой выносить - другое дело. Так никто в открытую и не выносит, выносят по-тихому, понимая, что это прегрешение, но прегрешение почти что узаконенное, все несут и не нести? С какой стати? И платить за кур из зарплаты? Да еще и в очереди за ними стоять? И работать в этом аду?
И почему-то всегда так получается, что один и тот же поступок выглядит абсолютно по-разному, если совершаешь его ты, сосед или посторонний. У тебя всегда есть объективные причины, у соседа - смотря, что за сосед, если человек хороший и ты с ним ладишь, ясно, что его жизнь заставляет, если ты с соседом в конфликте, то ясно, что он вор, а уж про тех, что работает на другом производстве и норовит продать тебе втридорога то, что вынес, не заплатив ни копейки, ну, тот, ясно хапуга и гад. Вот, на барахолке, так там, конечно, одни спекулянты торгуют, нет у них ни стыда ни совести. И слов уже не хватает, чтобы высказать все свое возмущение и ими и властями, что не желают порядок в стране навести. Но как можно сравнить вещи, которыми торгуют на барахолке, с курицей, проданной вчера соседке?
А столовая своя, фабричная? Конференции нет без того, чтобы Гулову не ругали взахлеб, навзрыд, до визга. За все: за то что невкусно готовит, за то, что все продукты раздает блатным да бухгалтерии с плановиками. А ведь Римму Михайловну тоже понять надо. Продукты привезут строго по норме, сколько человек на фабрике, столько и отсчитают. Так разве может она все на готовку пустить? Если много привезли сметаны там или творога, то рабочим развезут, конечно, понемножку, чтобы знали, как директор о них заботится. А если мяса кошкины слезы или тот же сыр,
И когда все раздашь - готовь. Сытно, вкусно и разнообразно.
В убойном цехе про столовую редко говорят, она их не интересует, далеко, пешком не дойдешь, ехать не на чем. Здесь, под куриный супчик разговоры идут о барахолке, тем более сегодня, в понедельник, после выходных, когда кто-нибудь, если и не купил даже ничего, но сходил, полюбопытствовал. Ахают да охают все, а говорят о тряпках больше молодые, те непременно в входные на толкучку наведаются.
– Туфли ты зимой за двести не взяла, пожалела, так теперь они по пятьсот.
– Врут!
– Да, что врут. Я сама ездила. Видела. Сапоги взять хотела финские, так они по девятьсот, у меня столько нет.
– А к зиме они по чем будут?
Елена Степановна Маркова сидела с краю стола, в разговор не вмешивалась, все думала о своем, да невольно слышала и то, о чем говорят другие.
Если подзанять и девятьсот рублей за сапоги отдать, на что потом жить, на что семью кормить? Но сапоги - разве это роскошь в нашу-то зиму, когда морозы за тридцать? А каково девчатам, у кого и мужа нет и дите есть? Как свести концы с концами? А ведь купят. И голодом будут сидеть. Что потом удивляться, что здоровья у них нет?
– В субботу все магазины объездила, думала, конец месяца. Ничего!
– Да что ты захотела - в магазине. Там схвачено все!
Да уж, в магазинах совсем голо стало. Леше неделю посылку насобирать не могла: ни конфет никаких, даже карамелек, ни вафель, ни печенья. Сунулась к Гуловой - в кои-то веки попросить решила, так куда там, облаяла буквально, ходите тут все. Когда она к ней ходила? Ради себя в жизни не унижалась. Но как же сыну ничего не послать?
Что сапоги - брюки, простые мужские брюки - двести пятьдесят. Как Лешку одевать? Господи, сыночек, ты только возвращайся. Купим, машину продадим, а все тебе купим.
К магазинам, если там выкинут что - не подступишься. Молодые парни всех расшвыряют, все скупят, потом на базаре перепродают втридорога. А вокруг города, говорят, контейнеры с грузом стоят, разгрузить некому, продукты портятся. Говорят, позавчера несколько тонн копченой колбасы закопали, испортилась. И тысяча причин, как у Иванюты с Фридманом. Ну, кому это нужно магазины пусты, люди злы, а продукты гниют?
А девчонки не унывают.
– Вчера на видик ходила...
– И мы пошли. Тьфу, зараза такая, как он девчонку...- встревает в девичий разговор пожилая Мария Даниловна Лучко, ей давно пора на пенсию, да на шее у нее дочь непутевая без мужа и трое внучат.