Плоть и кровь
Шрифт:
— Он сказал, что если мы не закроем фестиваль, то пожалеем об этом.
— И голос звучал серьезно?
— Ну да, определенно.
— Ирландский акцент?
— Похоже на то.
— Не поддельный?
Журналист пожал плечами. Ему нужно было срочно отдать материал в печать, и Ребус отпустил его. Это был уже третий звонок за прошедшую неделю, и все звонившие угрожали устроить взрыв или как-нибудь иначе дискредитировать фестиваль. Полиция относилась к угрозам серьезно. А как иначе? Туристы вели себя спокойно, но полиция призывала организаторов не пренебрегать мерами безопасности и до и после каждого мероприятия проводить тщательные
Вернувшись на Сент-Леонардс, Ребус доложил о дежурстве старшему суперинтенданту, потом принялся за очередную бумажную работу. Как истинный мазохист, он любил субботние дежурства. Тут можно было увидеть город в разных его обличьях, пользуясь случаем, заглянуть в серую душу Эдинбурга. Грех и зло не окрашены в черное — однажды он, помнится, пытался убедить в этом одного священника, — но скрываются под видом серой обезличенности. По вечерам они обступают тебя со всех сторон — серые, настороженные лица преступников и злоумышленников, домашних тиранов и уличной шпаны. Пустые глаза, в которых нет мысли — кроме мысли о себе. И если ты Джон Ребус, ты молишься о том, чтобы как можно больше людей держались как можно дальше от этой серой безликой массы.
В перерыве ты идешь в столовку, шутишь с ребятами, приклеив на лицо улыбку, — не важно, слушаешь ты их или нет.
— Мне тут рассказали один анекдотец, инспектор, о кальмаре, не слышали? Заходит, значит, мужик в ресторан и…
Зазвонил телефон. Ребус отвернулся от констебля — любителя анекдотов — и снял трубку.
— Инспектор Ребус.
Несколько секунд он молча слушал, и улыбка исчезла с его лица. Положив трубку, он снял пиджак со спинки стула.
— Плохие новости? — спросил констебль.
— Шутки кончились, сынок.
Хай-стрит была заполнена людьми, в основном праздношатающимися. Вон молодые люди без конца подпрыгивают на месте, пытаясь заманить публику на какие-то представления в программе «Фринджа». Такая группа поддержки. Возможно, они сами исполняют в этих представлениях главные роли. Молодые люди деловито совали листовки прохожим, у которых уже были полные руки подобных бумажек.
«Всего два фунта, лучшая цена на „Фриндже“!», «Ничего подобного вы нигде больше не увидите!». Жонглеры, люди с разрисованными лицами, какофония всевозможных звуков. Где еще в мире можно услышать волынки, банджо и казу, сошедшиеся в адском сражении, в котором никто не хочет уступить?
Местные жители говорят, что нынешний фестиваль проходит не так оживленно, как предыдущий. Они так говорят из года в год. Что же тут творилось, недоумевал Ребус, в мифические золотые дни фестиваля? На его взгляд, живости хватало.
Хотя вечер стоял теплый, окна его машины были закрыты. Но все равно, пока он полз вдоль людского моря, ему и под дворники умудрялись засовывать листовки и буклеты, залепившие чуть ли не все лобовое стекло. Его сердитый взгляд наталкивался на непроницаемые улыбки студентов театральных школ. В десять часов вечера было еще светло — вот в чем прелесть шотландского лета. Ребус попытался представить, как гуляет по пустому берегу или сидит на вершине горы, погрузившись в свои мысли. Кого он пытался обмануть? Джон Ребус всегда наедине со своими мыслями. Сейчас мысль была простая — где бы выпить? Еще час-другой — и бары закроются, если только они не получили лицензию на ночную работу во время фестиваля.
Он направлялся к зданию муниципалитета напротив собора Святого Эгидия. Ему нужно было свернуть с Хай-стрит и
— Добрый вечер, сэр.
— Куда?
Констебль кивнул на дверь возле одной из арок в боковой стене муниципалитета. Они пошли туда. Рядом с дверью стояла молодая женщина.
— Здравствуйте, инспектор, — сказала она.
— Привет, Мейри.
— Я ей говорил, чтобы она ушла, — извиняющимся тоном сказал констебль.
Мейри Хендерсон, пропустив его слова мимо ушей, впилась взглядом в Ребуса.
— Что происходит, инспектор?
Ребус подмигнул ей:
— Заседание ложи, Мейри. Мы всегда встречаемся тайно. — (Она нахмурилась.) — Ну, пропустите же меня. Вы ведь направлялись на вечерний спектакль?
— Направлялась, пока не увидела, что тут какой-то переполох.
— У вас ведь в субботу выходной?
— У журналистов не бывает выходных, инспектор. Что там — за этой дверью?
— Дверь застекленная, Мейри, — загляните внутрь.
Но через стеклянные панели видна была только узкая лестничная площадка с дверями. Одна дверь была открыта, и за ней виднелась идущая вниз лестница. Ребус обратился к констеблю:
— Давай-ка устрой здесь настоящий кордон, сынок. Перегороди чем-нибудь арки — не нужно, чтобы тут были туристы, когда начнется представление. Вызови подмогу, если надо. Извините, Мейри.
— Значит, представление все-таки будет?
Ребус быстро вошел внутрь и закрыл за собой дверь. Спускаясь по лестнице, освещенной голыми лампочками, он услышал впереди голоса. В конце первого пролета он повернул за угол и оказался перед группой людей. Тут были подростки — две девочки и мальчик, кто-то из них сидел на полу, кто-то на корточках, девочки дрожали и плакали. Над ними стояли констебль в форме и человек, в котором Ребус узнал местного доктора. Все повернулись в его сторону.
— Это инспектор полиции, — сказал констебль ребятам. — Мы сейчас снова спустимся вниз, а вы трое оставайтесь здесь. — Ребус протиснулся мимо ребят, поймал встревоженный взгляд доктора и подмигнул ему: мол, не бойтесь, с ними все будет в порядке. Но это, казалось, доктора не убедило.
Втроем мужчины двинулись вниз по следующему лестничному пролету. Констебль освещал путь фонариком.
— Здесь есть электричество, — сказал он, — но пара лампочек перегорела.
Они прошли по узкому проходу, и без того низкий потолок которого стал еще ниже из-за вентиляционных, отопительных и прочих труб. На полу лежали готовые к сборке штанги для мостков. Дальше опять ступени вниз.
— Тупичок Мэри Кинг, [6] — сказал Ребус.
Прежде он здесь не бывал — именно в этом месте. Он видел подобные погребенные под землей улочки «запертого города» под Хай-стрит. И конечно, знал о существовании тупичка Мэри Кинг.
6
Сохранившаяся улочка Старого города в Эдинбурге, находится под другими зданиями, названа по имени Мэри Кинг, дочери адвоката, который владел здесь несколькими домами в XVII в. Тупичок окружен легендами, историями про призраков и убийства, мифами о жертвах чумы, замурованных в этих стенах.