Плоть и кровь
Шрифт:
Ребус потрепал Кейва по щеке. Кожа была холодная и мягкая, как курица из холодильника.
— Вы как-нибудь посмотрите на себя самого, Ребус. Если вы не слепы, то перед вами предстанет кандидат в законченные террористы.
— Правда в том, что меня туда никогда не тянуло. А вас?
Кейв встал и направился мимо него к дверям. Не останавливаясь, он вышел на улицу и двинулся дальше. Ребус выдул дым из носа, потом сел на край сцены и докурил сигарету. Может быть, он слишком рано поджег фитиль Саутара. Но если все получится, как он задумал, то у него будет больше информации о «Щите». В настоящий момент у него в руках был клубок спутанных проводов,
— Ты думаешь, я пришел сюда без своей кавалерии, Дейви? — Вой сирен приближался. — Твой ход, Дейви, — сказал Ребус, стараясь говорить спокойным голосом. — Хочешь устроить новые беспорядки — вот тебе шанс.
Но Дейви Саутар молча спрыгнул со сцены. Он стоял с широко раскрытыми немигающими глазами, словно одним усилием воли можно было взорвать Ребуса. Зарычав напоследок, он развернулся и ушел. Остальные последовали за ним. Некоторые оглядывались на Ребуса. Он не хотел, чтобы кто-то увидел выражение облегчения на его лице, а потому закурил еще одну сигарету. Саутар был псих — отвязавшаяся пушка, но он еще был и силен. Ребус только теперь начал понимать, насколько тот силен.
Тем вечером он вернулся домой измотанным. Слово «дом» применительно к квартире Пейшенс теперь отчасти потеряло свой смысл.
Его немного трясло. Когда Саутар вышел из зала в первый раз, он всю свою злость выместил на машине Ребуса, вот и теперь на ней появились свежие вмятины, фары были разбиты, лобовое стекло расколото. Актерам в машине казалось, что они наблюдают вспышку бешенства. Потом Ребус рассказал им о том, что случилось с их декорациями.
Выезжая из Гар-Би в сопровождении полиции, он думал о театральной труппе. Тем вечером, когда он видел беглого ольстерца, их машина была припаркована у «Делла». Он все еще хранил их рекламный листок — тот, что был сложен в бумажный самолетик.
Приехав на Сент-Леонардс, он отыскал их в программе «Фринджа»: «Театр активного сопротивления» — активного в противоположность пассивному, как предположил Ребус. Он сделал два звонка в Глазго. Ему обещали перезвонить. Остаток дня прошел как в тумане. Закрывая то, что осталось от его машины, он почувствовал чье-то присутствие у себя за спиной.
— Ну подожди, хорья морда! — Но, повернувшись, он увидел Каролину Рэттрей.
— Хорья морда?
— Я обознался.
Она обвила его руками.
— Но я — это я. Ты меня помнишь? Я — та, которая бог знает сколько дней пытается до тебя дозвониться. Я знаю, ты получаешь мои сообщения, — мне об этом сказали у тебя в отделении.
Наверное, Ормистон. Или Флауэр. Или кто-то еще, у кого зуб на него.
— Господи Исусе, Каро. — Он отстранился от нее. — Ты с ума сошла.
— Потому
Она говорила совершенно беззаботным голосом. Этого ему только сейчас не хватало. Его голова, казалось, вот-вот треснет прямо над бровями. Ему нужно было принять ванну и перестать думать. А чтобы перестать думать об этом деле, ему понадобится немало усилий.
— Ты устал, — сказала она.
Ребус не слушал ее. Он во все глаза смотрел на машину Пейшенс, на калитку, ведущую к ее квартире, потом на улицу, моля Бога, чтобы она не появилась.
— Я тоже устала, Джон. — Она заговорила громче. — Но за целый день всегда найдется время для того, чтобы проявить хоть капельку внимания.
— Не кричи на всю улицу, — прошипел он.
— Не смей мне указывать, что я должна делать.
— Боже мой, Каро…
Он зажмурил глаза, и она на мгновение смягчилась. Ему этого времени хватило, чтобы оценить свои физические и психические силы.
— Ты совсем замотался. — Она улыбнулась и прикоснулась к его лицу. — Извини, Джон. Я просто подумала, что ты меня избегаешь.
— Разве найдется такой мужчина, который стал бы тебя избегать, Каро?
Хотя он уже начал подозревать, что такой мужчина найдется.
— Пойдем выпьем, — сказала она.
— Не сегодня.
— Хорошо, — сказала она, надув губы. Мгновение назад она была буря и пламя, а теперь морская гладь при полном штиле. — Завтра?
— Отлично.
— Тогда в восемь часов в «Кали».
«Кали» означало бар отеля «Каледониан». Ребус кивнул.
— Отлично, — сказал он.
— Тогда до встречи.
Она снова прильнула к нему, поцеловала в губы. Он отпрянул от нее, вспомнив о запахе ее духов. Еще раз такой запашок — и Пейшенс взорвется, как ядерная бомба.
— До встречи, Каро.
Он проводил ее взглядом — она пошла к своей машине — и быстро спустился по ступенькам в квартиру.
Первым делом он включил краны в ванной. Посмотрел на себя в зеркало — и вздрогнул. Он увидел в зеркале своего отца. В старости отец отрастил маленькую седую бородку. В щетине Ребуса тоже пробивалась седина.
«Я похож на старика».
В дверь постучали.
— Ты ел? — раздался голос Пейшенс.
— Нет еще. А ты?
— Нет. Разогреть что-нибудь в микроволновке?
— Да, отлично.
Он добавил пены в воду.
— Пиццу?
— Что угодно.
Судя по ее голосу, она не сердилась. Таково свойство докторов: ты каждый день видишь столько боли, что от мелких болячек — вроде домашних ссор и подозрений в неверности — легко отмахнуться. Ребус стащил с себя одежду, бросил ее в корзину для грязного белья. Пейшенс постучала снова.
— Кстати, что ты делаешь завтра?
— Ты имеешь в виду вечером? — отозвался он.
— Да.
— Да ничего. Если только какой-то аврал на работе…
— Нет, ты уж постарайся освободиться. Я пригласила на обед Бремнеров.
— Замечательно, — сказал Ребус и, не проверив температуру, сунул ногу в воду. Кипяток! Он отдернул ногу и безмолвно закричал, глядя на себя в зеркало.
20
Они завтракали вместе, говорили о пустяках, но скорее как знакомые, а не любовники. Мы, шотландцы, подумал Ребус, народ не публичный. Мы скрываем свои истинные чувства, копим их, словно топливо, на долгие зимние вечера с виски и взаимными упреками. На поверхность выходит такая малая часть нашей сути, — удивительно, что мы вообще существуем.