Плоть и серебро
Шрифт:
Теперь, когда удивление первого момента прошло, он понимал, что Кулак превратил дар в мусор — если можно назвать даром что-то, купленное ценой смерти друга, — в тот момент, когда передал его. Никак Марши не может использовать это, чтобы вылечить его и потом ощутить себя снова чистым.
Кулак методично лишит его всего, что он любит и во что верит. Он, наверное, сохранит ему жизнь, сделав своим персональным врачом и будет пытать, запрещая лечить своих подданных, которые нуждаются в лечении и заслуживают его. Это вполне в характере персонажа.
Он
Старый монстр — не просто сумасшедший, не просто оловянный солдатик-тиран. Он как ужасный разрушитель из мифов. Шива, разрушитель миров. Горгона, убивающая взглядом. Великолепный во зле Мидас, прикосновение которого сеет порчу и разрушение. Цирцея, превратившая невинную красавицу в чудовище, как тогда, когда обратила Сциллу…
Сцилла. Прекрасная дева, обращенная в чудовище.
Дух Марши падал на землю стремительно, как воробей, сбитый сверхзвуковым истребителем, земля летела навстречу, беспомощно кувыркаясь. Но мысль о Сцилле дала его крыльям воздушную опору шанса.
Кем была она до того, как попала в мерзкие руки Брата Кулака? Не сохранился ли фрагмент ее души за этой ужасающей маской? Можно ли как-то достучаться до него?
Это была лишь тончайшая соломинка шанса, но ни до чего другого рукой не дотянуться.
Он помнил ее слова: «Даже если ты будешь с Ним один на один, я буду знать все, что ты сделаешь и скажешь». Она слушает? Она все это слышит?
— Да, я готов, — медленно сказал он. — Но старые привычки отмирают с трудом. Я хочу, чтобы вы говорили со мной, пока я буду работать.
— И о чем же мы будем беседовать? — Улыбка черепа. — Хотите услышать, как умерла доктор Иззак?
— Нет, не надо, — ответил он резко. Упоминание о смерти Керри вернуло ощущение поражения и безнадежности, которое он старался стряхнуть. Он попытался не выдать голосом интереса. — Вы мне расскажите про Сциллу.
Брат Кулак откинулся на троне, руки на его коленях все еще лежали на пистолете. Он кивнул — видно было, что тема ему приятна.
— О, это чудесная, душесогревающая история. Поистине волшебная сказка! В некоторых отношениях она самое интересное из моих созданий.
Внимание Сциллы обострилось при упоминании ее имени, кровь зашумела в ушах.
Разговор обо всяких там трансах и прочем мало что для нее значил. Она слушала вполуха, и мысли ее вертелись вокруг новой версии явления Господина на Ананке, отличающейся от известной ей, как день от ночи.
Может ли… может ли это быть правдой?
Если ее Господин, источник любой истины, мог лгать о том, кто он, то как ей узнать, что из его слов правда? Кроме того, если ложь то, что Он — Избранный Господа…
…то не ложь ли она сама!
Живущая во лжи?
Живущая ложь?
Она резко тряхнула
— Нет! — шепнула она, стараясь отбросить все это одним словом.
Она знает, что Брат Кулак послан Богом вести их в благодать совершенной веры и праведности. Знает, как знает свое имя и лицо.
Она — ангел Его. Господь создал ее, чтобы служить Ему.
Она оглядела свое отражение в экране. Вот доказательство этой истины. Сама ее форма выглажена властью Неба, дабы сделать из нее живое орудие повиновения. Ее мощь — мощь ангела. Она ниспослана с явной целью защищать Избранного Господом, преследовать неверных и карать грешников. Она знала это, как знала, что должна дышать, это было очевидно и неопровержимо.
Но…
Почему то, что Господин рассказал Марши, звучит так похоже на правду? Почему это вызвало поток воспоминаний о том, чего она не видела никогда, о лицах, о чувствах, о застывших моментах жизни, которой она никогда не жила?
Почему мысли ее возвращаются к неясному образу голоса, который похож на ее собственный вопль, к лицу женщины, заполненному отчаянием, когда ее тащит прочь что-то такое яркое, что глазам больно. Слепое пятно, потом снова это лицо, плачущее, молящее, просящее ее не…
…не…
Здесь кончались осколки воспоминаний, будто выкрошенный высокий обрыв над пропастью черного ужаса.
Брат Кулак начал рассказывать историю. Ее историю. Историю ее происхождения. И ангел Сцилла ловила каждое его слово, ища откровения и ужасаясь его.
— Все это я отлично держал в руке, но понимал, что мне по-прежнему нужен будет — как бы это сказать — силовик. К несчастью, мой любимый наемник уже забрал себе слишком много власти. Хуже того, у него стали появляться идеи. Поэтому я…
Старик замолчал, устремив все свое внимание на Марши. Он долго ждал этого момента. И надеялся только, что не слишком долго.
Марши не обращал на него внимания. Он стоял перед высоким столом, закатав рукава выше локтей, скрестив блестящие протезы перед грудью. Он стал дышать глубоко, с закрытыми глазами, без усилий скатываясь в старую знакомую пранаяму. Руки его дрожали в ритме дыхания, как серебряные голуби. Угрюмое выражение, омрачавшее его лицо, исчезло, когда он сосредоточился.
Но вместо того, чтобы дать себе соскользнуть в то подземное состояние, в котором он обычно работал, он удержался на чем-то вроде более высокого рабочего уровня. На краю глубокого холодного колодца.
Глаза его открылись. Подталкивала необходимость нырнуть глубже, туда, куда требовала привычка. Он не отозвался. Согнувшись в поясе, он сложил руки на столе ладонями вверх, с неподвижными спящими кистями. Снова закрыв глаза, он сделал глубокий вдох и отпустил.
Испустив вздох, который мог быть вздохом удовольствия, он выпрямился и шагнул назад. Протезы остались на столе, инертные и безжизненные. Серебристые пластины на культях ниже локтей блестели как зеркала.