Плоть и серебро
Шрифт:
— Доктор Иззак имела честь быть объектом этих испытаний. К сожалению, она вскоре поняла, что я хочу доказать. Весьма талантливая женщина. Мне пришлось от нее избавиться — и от наемников, которые ее тестировали, конечно, чтобы сохранить тайну того, что я выяснил.
— Вы от нее избавились, — повторил Марши без интонаций, пораженный тем, как небрежно Кулак об этом сообщил. Будто ее жизнь стоила не больше, чем обертка от жевательной резинки.
Кулак пожал плечами:
— Полагаю, это было расточительством, но я не решился тащить ее оттуда через весь космос. Слишком рискованно. —
Эту последнюю мерзкую подробность Марши выслушал в молчании, чувствуя, что он потерян, слаб и обречен, будто сам погружен с головой в бетон.
Кулак склонил голову и заговорил учительским тоном:
— Скажите мне, доктор, что происходит, когда ваши пациенты приходят в сознание?
— Они помнят, — ответил Марши лишенным эмоций голосом. — Их преследуют кошмары. Каждый пациент, который впоследствии меня видит, испытывает острый истерический припадок. В самом начале несколько пациентов чуть не умерли от страха. Один даже умер на самом деле, хотя мы смогли его реанимировать.
Брат Кулак щелкнул языком.
— Не очень подходящая основа для хороших отношений доктора с пациентом? Стыд и позор, что у вас нет настоящего вкуса к террору. Подумайте, как бы это изменило вашу жизнь! Но я отвлекаюсь. Ваши пациенты должны во время вашей работы быть без сознания. Зачем?
— Во многих случаях они в таком виде с самого начала, и почти все хирургические операции легче выполнять, когда пациент не реагирует. В других случаях мы быстро установили, что наш вид и наши действия в рабочем трансе настолько устрашают, что так будет проще.
— Это я видел. Одного из моих ассистентов пришлось удерживать, чтобы он не застрелил покойную доктора Иззак. Он был убежденный католик и считал, что она одержима Сатаной. Это состояние крайнего транса, в котором вы работаете, — оно абсолютно необходимо?
Марши нахмурился:
— Абсолютно? Я не уверен.
— Рискните предположить.
— Ну, этот транс гарантирует полную концентрацию. Когда начинаешь работать, она необходима для управления образом конечности. — Он пожал плечами. — Сейчас я полагаю, что технически это было бы возможно и в не столь глубоком трансе, но углубление помогает отключиться от реакции остального медицинского персонала и не дает мне слишком привязаться к пациенту. Но я не понимаю…
— Конечно же, не понимаете, — лукаво перебил Кулак. — Никто не понимал, пока не появился я. — Он был до невозможности доволен собой. — Потрясающе забавно, как это вашу жизнь сделали такой несчастной без всякой необходимости. А сугубая ирония заключается в том, что вы никогда не примените то, что от меня узнаете, ни к кому, кроме меня.
Марши понял: он не покинет Ананке живым. Но сейчас это не имело значения. Кулак говорил ему, что нашел способ обхода Эффекта Кошмара. И единственное, о чем Марши мог думать, было: «Что же мы пропустили? Чего не заметили?»
— Думайте, думайте, — шепнул
Марши не надо было подталкивать. Его мысль лихорадочно работала, перемалывая только что сделанные намеки, стараясь их сложить в ответ, так долго ускользавший.
— Вы… вы говорите, что если пациент будет в сознании…
Поощрительный кивок:
— И?
— И… — Он напрягал мозг, мысли бежали и бежали по кругу и вдруг споткнулись об очевидное. Кровь отлила от лица. Это было слишком очевидно — поэтому?..
Он произнес, будто примеряя:
— И я буду работать в самом легком возможном трансе…
Брат Кулак утвердительно кивнул, будто студенту, правильно ответившему на трудный вопрос.
— Браво, доктор! Вы всегда знали, что ваша сильно сфокусированная сосредоточенность создает психическую травму разума, который в бессознательном состоянии наиболее впечатлителен. Вы только не сделали вывод, что проблема может быть снята путем простых изменений вашего modus operandi. [2]
2
образ действий (лат.)
Марши внутренне обмяк. Не может быть, чтобы было все так просто. Не может — и все! Это было просто и очевидно, как антисептическая обработка, как непрямой массаж сердца, как маневр Хаймлиха…
…из чего самое древнее применяется всего лишь около двухсот лет. Остальные еще новее, относительно недавние находки в долгой истории медицины. Да, это выглядело осмысленно, и сама простота ответа не давала его заметить.
У Марши чаще забился пульс.
Все теперь переменится.
Нет, не все. Страх, недоверие и отвращение других медиков наверняка останутся. Его всегда будут считать психом, который изувечил себя, чтобы стать каким-то шаманским целителем. Это мнение слишком глубоко окопалось, чтобы быстро перемениться — если оно вообще может перемениться.
Но не надо будет больше работать над одинаковой серией безликих, бесчувственных, выключенных мясных машин, которые потом будут вспоминать его только в кошмарах. Он сможет смотреть в глаза пациентам до и после работы. Он снова увидит, как они улыбаются, увидит весомое доказательство, что цена, им уплаченная, в конце концов стоила того.
И это будет самая главная разница в мире.
— Вам, наверное, не терпится начать, доктор, — мурлыкнул Брат Кулак, грубо возвращая Марши в здесь и сейчас. — Вы же хотите узнать, получится это или нет.
Это не был вопрос.
Серебряные руки Марши сомкнулись в кулаки. Он кивнул. Да, он должен узнать.
И мгновением позже он понял, как круты и высоки стены тигля. Создание, именующее себя Брат Кулак, с самого начала знало, что он будет его лечить, если не ради своей Клятвы или страха перед Сциллой, то чтобы увидеть, действительно ли до осуществления его самой сокровенной мечты рукой подать.