Пловец
Шрифт:
Настали другие времена. Мы строим краткосрочные связи. Прямо здесь, в полях и горах. Работа в поле в прямом смысле. Завоевываем доверие за чашкой чая, чтобы предать его прежде, чем вкус чая покинет рот.
Правила игры изменились. Теперь это не ничья. Раньше целью было не проиграть. Кто верил, что победа возможна, до того дня, когда они перелезли через стену? Но для меня ничего не изменилось. Для меня это по-прежнему игра на выживание.
– Как меня достала эта развалюха! – говорит коллега, не обращаясь ни к кому конкретно, но, помимо переводчика, я единственный здесь говорю по-английски.
Это
– Что ты сказал? – спрашиваю я, хотя прекрасно все слышал.
Смотрю в его сторону. Он сидит рядом со мной, развалившись на продавленном заднем сиденье, отчего к вечеру у него заболит спина.
Бритая голова с залысинами. Толстый, плохо заживший шрам от волос через всю левую щеку. От шрама кожа на лице растянулась, как на раме, сделав улыбку кривой и двусмысленной.
Я ничего о нем не знаю. Только что с собой у него была бутылка «Джим Бима» и что вчера она закончилась. Теперь он вынужден пить самогон, купленный на рынке в пригороде Мосула. На вкус он как керосин. Он скучает по футбольным трансляциям, говорит коллега. Я не пью ничего крепче чая. Пить можно или слишком много, или ничего.
Я скучаю по плаванию, по его успокаивающим монотонным движениям. Скучаю по бассейну, запаху хлора, звуку шагов по кафелю, по мышечной боли от перенапряжения.
– Я сказал, что эта чертова развалюха меня достала. Мы делаем на этой войне кучу бабла, но не можем даже иметь нормальную машину. Чертов Пентагон. Согласен?
Я пожимаю плечами. Нытье меня не интересует. Пустая болтовня тоже. Терпеть не могу таких типов, как он. Мы об этом не заговаривали, но очевидно, что он бывший солдат. Ему не свойственны острый ум и мгновенная реакция морских котиков. Значит, он скорее всего из Special Forces – особого отряда. Все его движения направлены на достижение одной цели. Он негибок и беспощаден. О Ближнем Востоке ему не известно ничего. Вообще ничего. Он даже не знает, какую важную роль здесь играет чаепитие. Для него важно только как можно быстрее попасть из пункта А в пункт Б. Он умеет двигаться только по прямой. Привык выполнять указания, не задумываясь о последствиях. Он не знает, что такое сомнения и разочарования или пограничное состояние между жизнью и смертью.
В старом мире, который закончился меньше года назад, но который никто уже не помнит, он всегда следовал за мной, действуя на основе информации, которую я доставал. В старом мире мы бы не встретились. А в новом работаем в одной связке.
– Переводчик сказал, что еще полчаса, – ответил я.
Я откидываюсь на спину и закрываю глаза. Чувствую ритм движения автомобиля, неровности дороги, раздражение, которое не дает мне расслабиться и забыться сном.
К деревне мы подъезжаем уже в темноте. Она такая же, как и все остальные деревни в этой местности. Серые дома, камни, козы… В сумерках кажется, что это та же деревня, которую мы покинули утром. И в такой же окажемся завтра. Дети подбегают к машине и что-то кричат. Слов не разобрать. Мы выдаем себя за торговцев оружием. Поэтому нам рады в каждом уголке этой странной страны. Население возлагает на меня надежды. Мы им это позволяем. В
– Приехали? – спрашиваю я шофера по-арабски.
Он кивает, останавливая машину на пыльной площади. Перед одним из низких каменных домов стоит группка людей в грязных кафтанах с повязанными на головах платками. У их ног – груда оружия. Они криками прогоняют детей.
Я трясу спящего коллегу за плечо. Он просыпается мгновенно, словно и не спал.
– Приехали, – сообщаю я.
– Какая дыра, – отмечает он.
Мы выходим из машины, здороваемся с мужчинами, обмениваемся любезностями. Коллега криво улыбается, кланяясь, но приветственные фразы произносит правильно. У него явно способности к иностранным языкам, но не хватает старания, чтобы выучить какой-нибудь язык, кроме английского. И его не интересуют детали, а многие вещи, например изучение иностранных языков, требуют внимания к деталям.
Внутри крошечного дома земляной пол, очаг. Мы пьем тысячную чашку чая, и я лгу о намерениях моего государства. Коллеге ничего не интересно. Он хочет сразу переходить к делу. Он просит чего-нибудь покрепче. Хозяева достают бутылку виски неизвестной мне марки.
Они в приподнятом настроении. Готовы к борьбе. Не боятся смерти. Они почти добились того, к чему стремились тысячу лет. Они отвоевали свое воображаемое государство и охраняют его границы. Пару дней назад они заняли Мосул и не устают хвастаться своими геройскими подвигами. Историческая справедливость восстановлена. Я тоже не устаю поздравлять их и говорить, какое впечатление произвели на нас их победы и как мы восхищаемся их мужеством. Я обещаю им оружие. Поддержку с воздуха.
– Самолеты? – переспрашивают они, чтобы убедиться, что поняли правильно.
– Мы разбомбим Саддама, если он сюда заявится, – объясняет коллега, которому надоело тысячу раз обсуждать одно и то же. – Переведи, – приказывает он переводчику. Тот послушно кивает.
Хозяева смеются, хлопают друг друга по спине, наливают сомнительный виски в грязные стаканы для чая.
Наконец они удовлетворены моим рассказом. Теперь они хотят своими глазами увидеть доказательство американской поддержки. Мы идем к машине.
Коллега открывает ящики. В свете фар хорошо видно их содержимое.
– Гранатомет, – объясняет он. – Три штуки. Ими можно подорвать любой бронетранспортер.
Крестьяне теперь стали партизанами, солдатами, борцами за свободу, народными героями. Они с восхищением разглядывают оружие. Передают из рук в руки.
– Мы вас потом научим, – говорит коллега.
– Необязательно, – отвечает один из лидеров. – Мы умеем обращаться с оружием.
Коллега берет гранатомет и убирает обратно в ящик.
– Мы вас научим, – повторяет он.
– Можно увидеть снаряды? – спрашивает один из борцов за независимость.
Коллега открывает ящик и показывает гранаты. Двадцать штук. Едва хватит для обучения.
– И все? – спрашивают партизаны.
– Все, что у нас с собой, – отвечаю я. – Остальное доставим на неделе.
Они шепчутся.
– Но что, если иракцы придут раньше?
– Тогда мы разбомбим их с воздуха, – говорит коллега и поворачивается к переводчику: – Переведи!
Крестьяне смеются, качают головами.