Шрифт:
Бизон
Свадьба была в разгаре.
— Горько! — нестройно крикнули пьяные гости, и мне действительно стало горько.
Не такой я представлял себе свою свадьбу. Как минимум, я хотел бы видеть ее с традиционной невестой в белом платье и хоть с какой-нибудь там фатой. Ну, или в шляпе. Или с такими маленькими беленькими цветочками на голове, выполняющими роль заколок и украшений одновременно.
Но белого платья не состоялось, не было и фаты, шляпы тоже не было, не говоря уже о цветочках.
Шепнув мне на ухо после регистрации в загсе: «В ресторане в пять словимся», она прыгнула на мотоцикл и исчезла со скоростью двести километров в час. «Харлей» был моим свадебным подарком, о котором я многократно успел пожалеть. Она носилась на нем, как ведьма на помеле, не считая нужным сообщать, куда и зачем исчезает и когда изволит материализоваться из воздуха.
— Горько!!! — Многоголосый клич повис в ресторанном мареве алкогольных паров и сигаретного дыма.
— Ну и с кем прикажете целоваться? — спросил я большей частью у себя, потому что в этой многочисленной пьяной толпе никому не было дела до виновников торжества — жениха и невесты.
Вы замечали, что на свадьбах и похоронах все очень быстро забывают про повод, по которому пьют?!
— Если вы не против, то можете сделать это со мной, — жарко шепнул мне на ухо женский голос.
— Что «это»?! — всерьез испугался я, отшатнувшись от влажного дыхания в щеку.
— Поцеловать! — воскликнул голос. — Вы же сами только что вопрошали: «Ну и с кем прикажете целоваться?» Так вот, я не против.
— Да, но я не «за»! — Я вскочил со своего места и уставился на претендентку на мой поцелуй.
Она была юная, она была нежная, на ней было белое платье, а в волосах у нее болталась россыпь трогательных нежных цветочков-заколочек.
— Ты кто? — спросил я.
— Подруга невесты. Эля. Элеонора! Нас же знакомили там, в загсе!
— Разве? А скажи-ка, подруга, где же у нас невеста? Где Элка?!! Почему я, как последний извращенец, женюсь сам на себе?! А?! — Сам того не заметив, я попер на юную хрупкую девушку своей стокилограммовой тушей. Она попятилась и упала на стул.
— Ой, Элка предупреждала, что вы можете рассердиться, если она ровно к пяти не успеет в ресторан.
— Предупреждала?! — заорал я так, что музыканты на сцене перестали играть свой изысканный блюз. — Предупреждала?!
— Горько! — крикнули чертовы гости. — Го-орько! — заорали они что есть сил.
Я схватил девчонку за хрупкие плечи и припечатал ей в губы грубый мужской поцелуй.
А потом запил его водкой.
А потом снова поцеловал — долго и горестно, закрыв глаза и переставая дышать.
Горько так горько.
Оркестр опять заиграл. Случалось ли вам присутствовать на свадьбе, где нет невесты и надсадно рыдает блюз?
Я могу ответить на этот вопрос положительно.
— Развод и девичья фамилия! — перекричал саксофон
Она стояла по ту сторону стола в дизайнерски-продуманном рванье: джинсы с дырками на коленках и сливовая майка с воротом, который будто бы долго грызла собака. Из-под майки выбивались ярко зеленые лямки бюстгальтера. Наверное, это было модно — белье из под жеваной майки — не знаю. Я ничего не смыслю в таких вещах. По мне так лучше нормальное платье.
На ее загорелом плече красовалась татуировка — голова разъяренного бизона, и эта татуировка была единственным моментом приготовления к свадьбе, который позволила себе сделать Элка.
— Я не хочу быть кретинкой в рюшках, — заявила она мне, когда за неделю до регистрации я предложил ей зайти в салон и выбрать себе красивое платье. — Мне тридцать лет, я грешна как стадо чертей, и глупо упаковывать мои метр восемьдесят, лишенные силиконовых прелестей, в символ женственности и невинности. Впрочем, хочешь, я надену балетную пачку? Будет прикольно!
Я с трудом отговорил ее от пачки, и тогда она пообещала мне к свадьбе сделать сюрприз. Сюрпризом оказалась цветная татуировка, символизирующая мое нехитрое прозвище — Бизя, Бизон, — данное мне за мой рост, вес и навыки, приобретенные в десантуре.
Увидев ее тату, я усмехнулся:
— И чем же мне ответить на это? Как увековечить тебя? Писать твое погоняло «Беда» как-то не хочется, двусмысленно очень уж.
— Достаточно будет моего портрета на твоем бицепсе, — усмехнулась Элка, и я поскорее постарался замять этот вопрос.
И вот она явилась с опозданием на целый час в ресторан, сверлит меня уничижающим взглядом через стекла своих очков и… опять, опять во всем виноват я, потому что сграбастал в охапку какую-то левую девку и поцеловал ее зло и отчаянно.
— Господа приказали «горько», — попытался оправдаться я, рукой обводя многочисленных присутствующих в зале. Они ели, смеялись, переговаривались и танцевали — им дела не было до семейных сцен.
— Эля, он к тебе приставал? Лез? Как? Давно? Сильно? Долго? Нагло? — Элка подскочила к нам и выдернула девчонку из моих объятий.
— Заткнись, — прошептал я ей. — Ты свалила из загса, не затруднив себя объяснениями, ты опоздала на час в ресторан, ты напялила на себя драный наряд Гавроша, ты… Скажи на милость, что мне было делать, когда пьяный люд требовательно заорал «Горько!»? Что?! А эта твоя подруганка сама предложила себя для страстного поцелуя. Я вцепился в нее от безвыходности и злости! И потом… у вас имена похожи. Эля, Элка — какая разница?.. — Зря я ляпнул последнюю фразу. Мой монолог с одной стороны был «наездом», с другой — нелепой попыткой хоть как-то себя оправдать. Нужно бы было выбрать одну линию поведения, а не путаться тут в эмоциях под ее пристальным насмешливым взглядом.